Лейла Аттар – Пятьдесят три письма моему любимому (страница 35)
– Так этот Интернет… Это типа словаря? Или библиотеки?
– Это гораздо больше, – он горел энтузиазмом, словно смотрел фантастическое кино и люди в нем совершили какой-то грандиозный прорыв. – Ты сможешь выкладывать туда свои объявления о продаже недвижимости, описывать дома и охватывать аудиторию, которую иначе никак бы не получила. А в личном плане ты можешь связаться с кем угодно в любой точке мира, без марок, без телеграмм, без счетов за международные звонки.
– Как это может быть?
– Это штука, которая называется электронная почта, мейл. Давай заведем тебе такое прямо сейчас.
– Но как? Я не думаю, что смогу этим пользоваться.
– Ну, может, не прямо сейчас, но сделать это сейчас лучше всего, потому что ты можешь выбрать любое имя, которое захочешь. Все это пока только разрабатывается. Ты можешь стать первой Шейдой на Hotmail.
– На чем? Не хочу я совать туда свое имя.
– Оно не будет нигде светиться, – рассмеялся он. – Ты просто будешь давать людям этот адрес, если захочешь связаться с ними. Это как номер телефона, только в Интернете. Ты будешь отправлять и получать сообщения.
– Я ничего об этом не знаю.
– Ну можно взять ненастоящее имя. Придумай псевдоним.
– Какой?
– Ну типа Крутомама, или Браунист, или… О, как насчет Синтрибатора?
Я закатила глаза.
– Ладно. Пусть будет Тотсинтрибатор. Это звучит еще круче, вроде как Терминатор, только в койке.
– Мы не будем делать ничего подобного, – твердо сказала я, но он уже печатал что-то.
– Юзернейм: свеклобабочка. – Он помолчал. – Нет. Что-то погорячее. Свеклозад… Да. Точно. Пароль. Хм-м-м. Вотимы. Добавим несколько цифр. Вотимы1996. Как думаешь, ты сможешь это запомнить? И…. Вуаля! Шейда Хиджази, теперь ты официально beetbutt@hotmail.com.
– Вот спасибо. Жду не дождусь, когда смогу всем его раздать.
– Да, и обязательно добавь на свою визитку. Слушай, а может, нам стоит зарегистрировать еще и портал с таким названием, пока его никто больше не занял?
Я хлопнула его по руке. Я столько лет не хихикала.
– И что мне со всем этим делать?
– Проверять в ожидании грязных писем от меня.
– Ты просто псих, – покачала я головой. – И у меня осталось сорок пять минут до того, как надо будет забирать детей.
– Ясно. – Он взглянул на часы. – Это значит, у тебя есть пять минут на то, чтобы доесть пиццу, а у меня – сорок на то, чтобы тщательно, глубочайше и полностью отыметь тебя.
Мы вернулись к пицце, которая успела остыть, но все равно была вкусной. Внизу, под нами, беззвучно шумел за стеклом город, крошечные машинки сновали между кубиками домов, как в лего.
– Это я, – указал он на еле различимую точку на западе, возле озера. – Возле вон того дома с белой крышей.
Я подумала о нас в его лофте, о том теплом дне прошлого лета, о тех пяти словах, что он сказал.
Мы никогда не встречались там.
– Нейтральное место. Ни мое, ни твое. Что-то промежуточное, – сказал он.
И мы встречались в номере отеля, роскошной комнате с плотными шторами, мягким ковром и стеганым изголовьем, которая приглушала голоса, шаги и реальность.
– А это ты. – Его палец скользнул по оконному стеклу в другой конец города.
– Мой дом отсюда не различить.
– Нет. – Он убрал руки и обнял меня со спины, положив подбородок мне на плечо. – Но мне нравится представлять тебя где-то там, один из огоньков в ночи.
Я подумала о нем, как он стоит возле голубого бассейна на своей крыше, смотрит на озеро, на пригородный дом с красной дверью и качелями во дворе на другой его стороне. Я знала, как это бывает, потому что сама часто так делала. Думала о самых простых вещах, типа цвета простыней на его постели. Когда он выходит на пробежку? Какую радиостанцию слушает? Делает ли он это в машине, по пути на очередное свидание? Приводит ли он ее потом в свой лофт? Заходит ли она вместе с ним в душ по утрам? Вытирается ли его полотенцем?
В газетах больше не появлялось статей о нем. Несколько интервью там и тут, но ничего о его светской жизни. Я подумала, не сделал ли он несколько звонков после того, как я устроила скандал из-за той фотографии. И не знала, что лучше. Знать или не знать.
– Трой?
– Что? – Он наматывал на палец прядь моих волос.
– Обещай, что скажешь мне, если у тебя начнется с кем-то всерьез?
– Зачем? – спросил он. – Ты тогда уйдешь?
Я не ответила.
И он не обещал.
Все это между нами было так несовершенно, как попытка свести вместе круги нашей жизни и жить в крошечном тесном пространстве их пересечения, оттолкнув все остальное на края до тех пор, как мы не разбежимся по своим раздельным орбитам.
Я взглянула на часы. Еще пять минут.
Мне бы так хотелось, чтобы этот день с холодной пиццей и пляшущей в воздухе пылью тянулся вечно.
22. Кальян-кола
– Может, тебе на несколько дней приехать к нам? – спросила я.
– Нет. – Мааман промокнула глаза. – Я в порядке.
Всегда гордая, отстраненная, мужественная. На ее фоне я чувствовала себя какой-то недоделанной.
– Мне так ее не хватает. – Она села. Пу-у-уф. Она словно опала, утратила форму, как слишком быстро вынутое из духовки суфле. – Она бы порадовалась. Столько народу…
– Тетя Заррин была милой дамой. Ее жизнь была связана со многими людьми.
– А я? – спросила Мааман. – Кто придет на мои похороны?
Какими разными могут быть две сестры. Тетя Заррин – любящая посмеяться, поесть, потанцевать. Легко прощающая. И Мааман – запирающая все в дальний ящик, прячущая ключ в лифчик вместе с белым накрахмаленным платком и купюрой в двадцать долларов.
– И я уж точно не хочу, чтобы приходил
– Баба приходил сегодня отдать дань уважения. И мы не могли отказать ему в этом, – ответила я, хотя увидеть отца после всех этих лет меня шокировало. Он что, не знал, что надо было предупредить нас? Чтобы мы отполировали до блеска наши доспехи; чтобы как следует подготовились.
– Хуссейн должен быть здесь. Почему он не пришел? Слишком занят, чтобы прийти на похороны тети?
– Из Монреаля долго ехать, – я пыталась придумывать оправдания не для того, чтобы защитить Хуссейна, но потому, что не выносила страданий Мааман, когда все ее шкафы распахивались и я в одиночку оказывалась перед ними.
В раннем детстве я прочитала историю о голландском мальчике, который спас всю страну, засунув палец в дыру на плотине. Он простоял там всю ночь на морозе, пока не подоспела помощь. И вот я следила за всеми трещинами, дырами и разрывами, хотя и знала, что Хуссейн не вернется никогда.
– Вот, – я налила ей чаю в одну из изящных чашек с золотой каймой, которые она привезла из Ирана.
– Ах, – первый за день намек на улыбку.
Я знала, что она думает о залитых солнцем залах, о друзьях, сидящих в розовых бархатных креслах с высокими спинками.
Мону Каземи обожали все. Женщины мечтали попасть в список ее гостей, быть приглашенными на ее пышные приемы. Мужчины мечтали о ней – о ее теле, как у Софи Лорен, о взгляде, улыбке, о самом мелком знаке внимания.
Но она оставалась верна мужу, хотя все знали, что Али Каземи меняет любовниц сплошной чередой. А потом произошла революция. Баба потерял свой бизнес, свои дома, шикарные машины, все инвестиции. Мы перебрались в тесную квартирку на окраине города. Мааман была в ярости. Она мирилась с изменами, но смену образа жизни не приняла. Делом Баба было обеспечить ее, и он с ним не справился. Чем ниже падал Баба, тем больше они ссорились. Она хлопала дверью. Он уходил и напивался. Она била посуду. Он завел новый роман.
Когда Баба и Аму Реза объединили усилия для нового бизнеса, мы с Хуссейном надеялись, что дела пойдут лучше, и на какое-то время так и вышло. Хуссейн вырвался из цепких рук Мааман, а я выросла. Меня можно было выдавать замуж.
– Она красавица, – сказала тетя Заррин. Она так модно выглядела в белых брюках-капри и с коралловой помадой. – Присылай ее ко мне. В Торонто много достойных персидских семей. Я пристрою ее только так, – и щелкнула в воздухе пальцами.