Лейла Аттар – Дорога солнца и тумана (страница 10)

– Это все ферма, – ответила Гома. – Чистый воздух, тяжелая работа, свежая пища.

Схоластика привязала шарик к стулу и села рядом с Джеком. Он намазал тост маслом и джемом и положил ей на тарелку. Заморгал, когда Схоластика поблагодарила его, словно сделал это по привычке, машинально, не замечая.

– Я слышала, что ты спас беременную женщину и ее ребенка во время стрельбы в молле, – сказала я, когда Гома о чем-то разговаривала с Бахати на другом конце стола. – Это потрясающе.

– Неужели?

– В чем проблема? Каждый раз, когда я пытаюсь быть вежливой, ты швыряешь мне в лицо мои же слова. Каждый раз, когда я думаю, что вижу твою другую сторону, ты снова валяешь дурака.

– Потому что я и есть дурак. Дурак, оставивший свою дочь погибать. Я был в тот день в молле. Прямо там. И остановился, чтобы помочь незнакомым людям. Я был слишком занят, спасая чужие жизни.

– А ты не думал, что, может, они спасли твою жизнь?

– Ты думаешь, они спасли меня? – Джек засмеялся. Смех был странный. Наполненный глубокой, мрачной иронией. Он смеялся когда-нибудь как все нормальные люди? Настоящим смехом?

Джек наклонился через стол так близко, что я увидела золотистые кольца вокруг его голубой, как лед, радужки. Они были цвета опаленной солнцем травы в саванне, жаждущей дождя.

– Если бы у меня была тысяча жизней, я бы согласился умереть тысячу раз, лишь бы спасти ее. Тысячу раз.

Я поверила ему. Каждому слову. Так он это сказал.

Он встал, открыл холодильник и достал бутылку кока-колы. Прижал крышечку к краю стола и ударил по ней ладонью. Выбросив крышечку, придвинул стул и, запрокинув голову, залпом выпил всю бутылку.

«Какой странный человек», – подумала я. Владелец кофейной фермы и почему-то не пьет кофе.

Большинство людей топят свои беды в чем-то покрепче. Джек предпочел бутылку кока-колы. Может, он не собирался заглушать свою боль, хотел ощущать всю ее остроту? Может, Джеку Уордену нравилась боль, потому что он был уверен, что заслуживает ее?

– Ты уже решила, что будешь делать дальше? – спросила Гома.

Я переключила внимание с Джека на нее.

– Я надеюсь, что вы знаете кого-то, кто сможет отвезти Схоластику и меня в Ванзу, сделав по пути пару остановок.

– Я знаю идеального кандидата для такой работы. Он сидит за этим столом и тоже это знает. Но он слишком ушел в себя и не хочет ничего делать.

– Ты не теряла дочь, – прорычал Джек, не поднимая глаз от тарелки.

– Нет, не теряла, – ответила Гома. – Я потеряла своего единственного сына, твоего отца. И потеряла его жену, твою мать, в одной и той же аварии. Я потеряла мужа. И потеряла Лили, мою правнучку. Так что я похоронила у нас возле дома четыре поколения. И все еще держусь. Ты думаешь, я не хотела уснуть и больше никогда не просыпаться? Ты думаешь, у нас с тобой разные сердца? Нет, не разные. Мне так же больно, Джек, как и тебе. Но я держусь, потому что ты здесь. Ты остался у меня один, ты это понимаешь? И ты – достаточная причина, чтобы я держалась. И мне убийственно тяжело видеть, что тебе это нравится – быть внешне живым, а внутри мертвым и пустым. Ты слышишь? Меня это просто убивает.

За ее словами последовала тишина, тяжелая и густая. Я понимала, что надо бы уйти, но не могла пошевелиться. Бахати смотрел на свои руки и, несомненно, испытывал то же самое. Даже Схоластика, не понимавшая ни слова, притихла на стуле.

Джек посмотрел на Гому и начал что-то говорить, но вместо этого повернулся ко мне.

– Прости, что разочарую тебя. – Он швырнул салфетку на тарелку. – Я ничем не могу тебе помочь. Я не смог помочь даже собственному ребенку. Я хочу, чтобы все оставили меня в покое! – Его стул скрипнул о пол, когда Джек встал и тяжелыми шагами вышел из кухни.

Гома осталась за столом и доела свой завтрак. Доев, она вытерла со стола крошки. Ее кожа туго натянулась на просвечивающих костяшках.

– Я уже слишком старая для слез и уныния, – тихо сказала она. – Мы всю жизнь теряем тех, кого любим. Теряем и теряем. Одних забирают болезни и несчастья. Другие просто уходят. А некоторых мы сами отпускаем.

Бахати, Схоластика и я молча убирали посуду, а Гома сидела, глядя в окно. Грозовые тучи уплыли прочь, и небо сияло голубизной.

– Куда теперь? – спросил Бахати, когда мы закончили уборку.

– Вернемся в Амошу, – ответила я. – Может, кто-нибудь в Нима-Хаусе подскажет мне, как добраться до Ванзы.

– Сейчас я возьму ключи, – сказала Гома. – Мой джип все еще стоит на пути у машины Бахати. Встретимся возле дома.

Я убралась в спальне, аккуратно свернула муумуу и положила на кровать. Когда я вышла на улицу, Бахати уже ждал меня возле своей тачки.

– Готова? – спросил он.

Я кивнула и слабо улыбнулась, не зная, что мне делать.

– Извини, что у нас ничего не вышло, – сказал он.

– Я уверена, мы найдем какой-нибудь выход. – На самом деле я вовсе не была ни в чем уверена, но дороги назад не было, потому что со мной была Схоластика. Я села в машину и закрыла дверцу.

Гома надела на Схоластику шляпку.

– У нее нет пигмента, – сказала она. – Поэтому она чувствительна к солнцу. Когда приедете в Амошу, купи для нее защитный крем.

– Хорошо, – пообещала я. – Спасибо за ваше гостеприимство.

– Не стоит благодарности. Квахери, Родел. Квахери, Схоластика. Прощайте.

Она открыла дверцу для Схоластики, но девочка вместо этого побежала к крыльцу. Там стоял Джек и держал забытый шарик. Она взяла его и широко улыбнулась, но Джек не заметил этого. Его глаза неотрывно смотрели на ее шляпку.

– Откуда это у нее? – спросил он.

– Не заводись, Джек. – Гома подошла к крыльцу. – Я нашла ее в твоей машине.

– Ее носила Лили. Она оставила ее в машине, когда пошла в молл.

– Это всего лишь шляпка, Джек. В ней нет Лили. Она тут… – Гома приложила руку к сердцу, – …где была и будет всегда.

– Это ее последняя вещь. Ее шляпка-подсолнух. Ты не имеешь права отдавать ее.

– Эту шляпу сшила я. Я могу отдать ее кому хочу.

– Это не просто шляпка. Для меня!

Они ходили взад-вперед, швыряя друг в друга гневные слова.

Глаза девочки метались от Джека к Гоме. Ей было несложно понять, о чем они спорили. Она медленно сняла шляпку с головы, недолго полюбовалась большим цветком в ее середине, похожим на небольшой взрыв солнечного света. Потом сложила шляпку пополам и протянула ее Джеку, прищурив свои странные, молочно-голубые глаза. Он замолчал на полуслове и уставился на Схоластику, застыв от удивления. Тогда она положила шляпку ему на ладонь и загнула его пальцы.

У меня перехватило горло, когда лучи солнца упали на ее непокрытую голову. В какой-то момент Схоластика уже превратилась в мою подопечную, и я отвечала за нее. Я уже привыкла к ее странной внешности и видела в ней лишь маленькую девочку.

Джек тоже что-то увидел, что заставило его схватить ее за руку, когда она пошла к машине. Крепко сжимая в руке шляпку дочки, он присел на корточки возле Схоластики.

– Ее звали Лили. Джина яке иликува Лили, – сказал он.

– Лили? – спросила Схоластика.

Джек кивнул.

– Мтото янгу, моя дочка. Она любила радугу и шоколад. Растаявший от жары шоколад. Понимаешь? – Он показал на пятна на шляпке и надел ее на голову девочки. – Она любила танцевать. И петь. И фотографировать. – Он поправил шляпку, чтобы цветок был спереди. – Она умерла, – добавил он. – Аликува.

– Поле, – ответила Схоластика. – Жалко.

После этого она обхватила его руками. Так они и стояли, обнявшись, у фронтона дома. Над ними болтался желтый шарик, а из облаков на них безмолвно смотрел величественный вулкан.

Это был момент большого и маленького – мужчины и девочки, горы и дома. Я не видела лица Джека, но догадывалась – что-то происходит, что-то мощное и нежное. Потом они заговорили друг с другом без слов. Джек выпрямился и повел Схоластику к машине, где ждали мы с Бахати.

– Ты говорила, что завтра вернешься, – сказал он мне.

– Что? Я не поняла.

– Вчера. Ты сказала, что, может, сейчас не самое подходящее время, и что ты вернешься завтра.

Я удивленно смотрела на него.

– Завтра уже наступило, Родел Эмерсон. Вылезай из машины. Я отвезу вас с девочкой в Ванзу.

– Правда? – Искры восторга пронзили мой позвоночник. – А как же другие дети? – Я должна была вычеркнуть и другие имена. Мне требовалось выполнение обязательства.

Джек открыл дверцу и подождал, когда я выйду. Потом протянул мне огромную грубую руку. Когда я вложила в нее свою, он подержал ее мгновение, словно дав мне возможность передумать и пойти на попятную.

Потом пожал ее.