Лейла Аттар – Бумажный лебедь (страница 30)
– Это место служило мне домом.
– В первое время после смерти Эль Чарро?
– Откуда ты про него знаешь?
– От Рафаэля.
Дамиан, видимо, не возражал. Он не хотел притворяться и скрывать прошлое.
– Кто-нибудь знает, что ты здесь? – поинтересовалась я. – Этот остров твой?
– Теперь мой, – ответил Дамиан. – Но сюда и раньше никто особо не плавал. Для туристов тут маловато места, для фермеров – слишком много песка, а рыбакам далековато добираться.
– Но ты ведь здесь не живешь?
– Нет. Я живу там, куда приводит меня работа.
– Значит… – Я теребила лямку топа. – Мы можем и дальше здесь оставаться?
Дамиан помрачнел.
– Никаких «мы», Скай! У нас разные судьбы. Мы давно уже не дети и живем в разных мирах. Как только все уляжется, я отвезу тебя на материк.
– Решил от меня избавиться? – рассердилась я. – А как же МамаЛу? Ты обещал отвезти меня к ней. Мне туда нужно, Дамиан! Мне нужно увидеть ее надгробие. Я ведь даже с ней не попрощалась…
– Я тоже, – оборвал меня он. – Я вез тебя туда, чтобы ты поняла, почему я поступаю так, а не иначе. Теперь ты и сама уже узнала правду.
– И все? Ты выбросишь меня, как ненужный груз? А мне что делать? Все забыть? Забыть, что ты меня похитил, перевернул мою жизнь с ног на голову, а затем внезапно отпустил? Знаешь что? Я и так забыла – забыла о тебе, пока ты снова не ворвался в мою жизнь! Долбаный ты эгоист! Хватаешь меня, когда тебе удобно, потом бросаешь, когда удобно. Я тебе не глупая пешка! У меня есть чувства! Я здесь, рядом, и я о тебе волнуюсь!
И тут в глазах у Дамиана блеснули настоящие эмоции. На миг он замер, словно его ударили. Впрочем, он сразу же взял себя в руки.
– Обо мне не волнуйся, – отрезал он. – Я и правда долбаный эгоист. И убийца. Я придумал этот план, не чувствуя ни капли жалости: я собирался тебя застрелить и только чудом удержался. Так что не надо со мной возиться: я лишь разочарую тебя еще больше.
– Чушь собачья! Ты просто боишься мне открыться! Открыться хоть кому-то.
Мы уставились друг на друга. Никто не желал уступать.
Дамиан отвернулся и ушел в джунгли.
Расстроенная, я отправилась на пляж. Сбросив юбку и топ, погрузилась в теплую воду: настолько прозрачную, что на дне плясали солнечные зайчики. Я легла на спину и отдалась на милость волн.
Волны тихонько качали меня, словно щепку. Мизинец еще побаливал, но терпимо. Я открыла глаза. Над головой пролетела чайка, на миг заслонив солнце. Вслед за птицей мой взгляд обратился к берегу. Дамиан наблюдал за мной с веранды. Я была в белье, оно облепило меня, будто вторая кожа. Он уже видел мое тело обнаженным, однако теперь смотрел по-другому. Его взгляд заставил меня почувствовать себя Святым Граалем, желанной наградой: словно я была оазисом, а Дамиан – изможденным скитальцем в пустыне. Отвернувшись, он продолжил строгать какую-то деревяшку. Я вышла из воды и оделась. Он не поднял головы.
Когда я вернулась из душа со свежевымытыми светло-темными волосами, Дамиан ждал меня в комнате.
– Покажи палец. – Он размотал мокрый, грязный бинт и осмотрел мою рану.
Обрубок заживал, хотя местами все еще побаливал.
– Так будет лучше. – Оказалось, Дамиан изготовил для меня деревянную шину, со всех сторон проложенную бинтами, – довольно компактную, чтобы не мешать движениям кисти.
Я села на кровать и позволила ему заняться моим пальцем.
– Как ощущения? – спросил Дамиан, фиксируя шину с помощью эластичного бинта.
– Чудесно!
– А ты как себя чувствуешь? – Я погладила шов на его виске: четыре стежка крест-накрест.
– В норме, – сухо ответил Дамиан, но не отстранился.
Он стоял на коленях у кровати. Его рука так и осталась лежать на моей, хотя шину он уже закрепил. Черные глаза блестели напротив: не спрячешься.
Всякий раз, когда МамаЛу пела о горах Сьерра-Морена, я думала об Эстебане. Я не видела этих гор, но всегда представляла их такими же темными, как его глаза. Я представляла заросли эбеновых деревьев и угольно-черные пещеры. В детстве я не знала, что бандиты, лежавшие в засаде, о которых пелось в песне, – на самом деле аллегория: это о моих чувствах, метавшихся от дружбы к трепетному, томительному предвкушению.
У Дамиана был плутоватый взгляд контрабандиста. Задержавшись на моих губах, он украл все мои мысли, выпил воздух из легких. Чувствовал ли Дамиан эту тягу, стучало ли его сердце так же часто? Ощущал ли он, как прошлое и настоящее, словно влюбленные подростки, слились воедино на заднем сиденье его разума?
Капля воды упала с моих волос. Лишь тонкое полотенце разделяло наши тела. Мои губы, кожа, глаза – я вся была перед ним как на ладони, обнаженная и беззащитная. Вот и настала моя погибель, его погибель: да, он отрезал мне палец, однако вырвать сердце из груди не мог.
Дамиан отпустил мою руку и вышел.
Глава 22
Я уже забыла вкус сочных, наливных манго, сорванных прямо с ветки. На острове росли небольшие, но необычайно вкусные плоды. У меня на ладони умещалось три штуки, и когда я очищала их от мягкой кожуры, сок струился по рукам, оставляя липкие дорожки. Приходилось следить за муравьями, особенно теми, что норовили заползти на ноги. Букашки обожали фруктовый нектар и время от времени доставляли неудобства, забираясь, куда не просят. Впрочем, я готова была заплатить эту цену за возможность понежиться в тени дерева и насладиться сочной оранжевой мякотью, положить целый плод на язык и высасывать сок, пока не оставалась лишь сухая волокнистая косточка.
Спелые, тяжелые фрукты сами падали с веток, и на земле всегда лежало несколько плодов – увы, подгнивших или подъеденных грызунами. Так что Дамиан забирался на дерево и тряс его, а я внизу ловила фрукты в корзину.
– Ай! – вскрикнула я, когда уже девятое по счету манго угодило мне по голове. – Еще рано! Давай на счет «пять»!
Сбор плодов увлек нас так сильно, что даже Дамиан забыл о времени. Мы отлично сработались. Я любовалась нашим скромным урожаем, как вдруг с неба полило. Нет, не мелкий грибной дождик – нас словно окатило волной, как в аквапарке. Под натиском тропического ливня фрукты снова посыпались с веток. Надев корзинку на голову, я рванула на поиски укрытия. Земля мгновенно превратилась в жижу, в которой увязли ноги. Дамиан спрыгнул с дерева и успел даже немного меня обогнать, прежде чем попал в ту же ловушку. Весил он больше, так что проваливался глубже. Мы выглядели как мокрые зомби, ковылявшие из склепа.
Дамиан оглянулся, и я рассмеялась. Он посмотрел на корзину на моей голове, на ноги, почти по колено увязшие в грязи, и расхохотался тоже.
– Сюда! – Он схватил меня за руку и увлек в небольшую деревянную лачугу, ютившуюся среди зарослей.
Крыша из сухих пальмовых листьев защитила нас от ливня. Я рухнула в изнеможении, промокшая до нитки. Отдышаться не получалось, потому что меня разбирал смех: уж больно Дамиан походил на хоббита с коричневыми от грязи ступнями.
– Боюсь, тут крем для ног уже бессилен. Только педикюр! – Я замолчала, заметив, что Дамиан не смеется.
– Что такое? – спросила я.
Его пристальный взгляд меня смутил.
– Ты смеешься совсем как раньше, – сказал Дамиан.
Я опустила глаза – не хотела, чтобы он увидел, как намеки на прошлую дружбу вызывают у меня желание распахнуть объятия и разрушить стены, которые мешали нам общаться по-прежнему.
– Вот только щелочки между зубами нет, – продолжил он, ложась на землю рядом со мной.
– Я все та же девчонка, Дамиан.
Так мы и лежали, мечтая о простоте, что ушла вместе с детством, о том времени, когда наши сердца еще не разбились, а жизнь была чиста и беззаботна. Мы вспоминали о грязных лужах, о щеках, перепачканных шоколадом, о содранных коленках и скакалке. О том, как я покрасила спящему Эстебану лицо нежно-розовой краской, а потом пряталась от него за юбкой у няни.
– Ты каждый год навещаешь МамаЛу? В один и тот же день? – спросила я.
Он кивнул, глядя на листья, устилавшие крышу.
– Однажды, когда я ждал возле тюрьмы, я услышал, как она поет. Тогда она пела мне в последний раз. Ее голос звучал очень ясно, несмотря на шум и кутерьму вокруг, словно она сидела рядом и пела мне на ухо. Думаю, так она со мной попрощалась. Теперь каждый год в этот день я ее навещаю.
Мне так хотелось погладить его руку, сжать его пальцы в своих. Так хотелось сказать ему, что он был хорошим сыном, что МамаЛу любила его больше всего на свете, – однако у меня перехватило дыхание.
На наших ногах подсыхала грязь; дождь постепенно утихал.
– Что это за хижина? – поинтересовалась я, оглядевшись по сторонам.
Обстановка была скудной. Кое-где виднелись следы пребывания человека: керосиновая лампа, грубо сколоченный верстак с грудой инструментов, ржавых гаек и гвоздей.
– Теперь тут что-то вроде мастерской. Я соорудил эту лачугу, когда мы с Рафаэлем приплыли сюда впервые. Сначала соломенный шалаш, затем мы раздобыли немного досок и укрепили его. Потом я построил дом, а хижину забросил.
– Ты сам построил дом?
– Да, но не сразу. Подвозить на остров материалы – та еще задачка. Стройка растянулась на несколько лет. Впрочем, мне нравилось сюда приплывать. Работать руками, отдыхать от людей.