Лейла Аттар – Бумажный лебедь (страница 29)

Я посвятила все время уходу за Дамианом и постаралась больше ни о чем не волноваться. Однажды вечером я открыла банку с тунцом и подумала: пора приготовить настоящее блюдо. Заглянув в холодильник, я нашла несколько лимонов, перезрелый помидор и луковицу, одиноко лежавшую на дне ящика. Я решила сделать севиче[48], которым уже не раз лакомилась в своем любимом ресторане. Что могло быть проще, чем рыба в лимонном соке? Обычно севиче готовили из свежепойманной рыбы, но почему бы не внести в рецепт что-то новенькое? Я выложила консервы в глубокую миску и выжала туда несколько лимонов, стараясь не забрызгать раненый мизинец.

Настала очередь помидора и луковицы. Я попыталась нарезать томат, но он слишком размяк, поэтому я измельчила его в блендере вместе с луком, добавила каплю острого соуса и смешала получившуюся кашицу с тунцом.

Вуаля!

Успешно завершив кулинарную авантюру, я поставила миску на поднос, выложила рядом кукурузные чипсы и отнесла все в спальню.

– Я кое-что для тебя приготовила.

Дамиан недоверчиво поглядел на мою стряпню, не спеша к ней притрагиваться.

Господи, каким же суровым и хмурым его делала отросшая бородка!

– Смелее, – улыбнулась я. – Это всего лишь севиче.

– Севиче? – Он рассмотрел миску со всех сторон.

– Ага. Рыба под мари…

– Я знаю, что это. – Он все еще осторожничал. – После тебя.

– Ладно. – Пожав плечами, я взяла кукурузный чипс, зачерпнула немного севиче и отправила в рот. – М-м-м-м! Вкуснятина!

Дамиан последовал моему примеру. Какое-то время мы молча жевали. Он выплюнул лимонную косточку. Я зачерпнула еще смеси. Он тоже. Мы не отрываясь смотрели друг на друга.

У меня получилось самое гадкое и тошнотворное блюдо на свете! Как будто смешали желчь, гнилые помидоры и задницу Барта Симпсона. Я не выдержала и выплюнула то, что жевала, а Дамиан продолжил есть, пока в миске не осталось ни крошки. Только тогда он поморщился и схватился за живот, словно стараясь сдержать тошноту.

– Но?.. – Я уставилась на него. – Почему ты доел эту дрянь?

– Потому что ее приготовила ты, – сказал он. – В следующий раз сделай что-нибудь другое.

Он повернулся на бок и уснул.

На следующее утро Дамиан встал ни свет ни заря. Похоже, опасность снова попробовать мою стряпню ускорила его выздоровление. Первым делом он пришвартовал яхту у заросшего пальмами берега и прикрыл ее листьями, надежно их закрепив, чтобы судно не заметили с вертолета.

Наблюдая, как Дамиан трудится – стройный и жилистый, с обнаженным торсом, – я удивлялась, что вначале сочла его внешность заурядной. Его мышцы рельефно выделялись – не как у спортсмена на стероидах: такие плечи и спину можно заработать лишь тяжелым физическим трудом. Оттенок кожи был совсем как в детстве: теплый, песочный, с бронзовым отливом. Дамиан редко доставал расческу, и все же его волосы не смотрелись вороньим гнездом. Их слегка взъерошил ветерок, а кончики вились из-за влажности.

Когда Дамиан оглянулся, я тут же притворилась, что рассматриваю морскую раковину под ногами. Я вспомнила воскресные прогулки по пляжу, когда мы вместе носились по песку, оставив МамаЛу далеко позади, и быстро хватали ракушки, чтобы волны не смыли их обратно в океан. Мы выбирали только самые-самые, так тонко отшлифованные волнами, что они походили на лучики света. Такие больше всего нравились няне. А потом мы мастерили для нее ожерелья. Я раскладывала ракушки по форме и размеру, а Эстебан аккуратно проделывал в них дырочки. Это было сложнее всего: проткнуть иглой тонкую скорлупку, при этом не расколов ее.

Прежде чем вернуться в дом, я собрала горсть ракушек, чувствуя, как по частичке собираю саму себя. Здесь, на диком пляже без шезлонгов, громкой музыки и внимательных официантов, подливающих напитки в бокал, я обрела гармонию с собой. Здесь меня не волновало, растрепалась ли прическа, во сколько подадут обед и когда мне пойти к массажисту. Тут, на острове, я наконец ощутила свободу и первозданность. Я и не знала, как сильно мне этого не хватало.

Вечером Дамиан разжег на пляже небольшой костер и сварил в котелке крабов. Мы ели их с топленым маслом, от которого лоснились подбородки. Дамиан готовил гораздо лучше меня и задал бы всем жару на шоу «Последний герой». Впрочем, главным его подвигом стало то, что он выжил после моего севиче. Он расколол несколько зеленых кокосов, и мы выпили сладкое водянистое содержимое.

Дамиан не смотрел на меня. Во всяком случае, не часто. Он глядел на волны, иногда – на небо. Возможно, выискивал катера и вертолеты. Он, как и я, следил за новостями.

Пару раз он останавливал взгляд на мне и тут же отводил глаза. Я не знала, о чем он думал и долго ли мы еще пробудем на острове. Я мечтала расспросить Дамиана о многом, но в тот вечер мне нравилось молча сидеть рядом, смотреть на огонь и слушать шелест волн. Я чувствовала себя в безопасности. Мне хотелось свернуться калачиком и положить голову ему на колени, как много лет назад, когда только начиналась наша дружба. Дамиан был занят: проделывал отверстия в ракушках, которые я собрала. Он работал так точно и аккуратно, что я глаз не могла отвести. Он ощупывал каждую ракушку, прежде чем выбрать место для дырочки. Некоторые он долго поглаживал, вертел так и эдак, а потом откладывал в сторону. Эти раскололись бы от малейшей вмятинки, а Дамиан не хотел испортить ни одну.

Затем он нанизал ракушки на шнурок, связал концы и поднес ожерелье поближе к огню. Оно заискрилось в золотистом свете, хрупкое и невесомое.

– Держи. – Он протянул ожерелье мне.

Дамиан никому не делал таких подарков, кроме МамаЛу. И тут я поняла: он просил у меня прощения. Извинялся за то, что выбросил за борт мой кулон – кулон, из-за которого лишился матери.

«Ты когда-нибудь держала в руках чью-то жизнь? – спросил он тогда на палубе, вложив медальон мне в руку. – Чувствуешь?»

Я думала, он спятил, не зная, что за этот кулон МамаЛу заплатила жизнью. А теперь он дарил мне память о своей матери взамен утраченной памяти о моей.

– МамаЛу была и моей матерью тоже, – произнесла я. – Единственной, которую я знала.

Тяжелые, горькие всхлипы вырвались у меня из груди. Я прижалась к Дамиану, обхватила его за шею, желая разделить с ним эту боль, это горе. Кто-нибудь обнял его, когда она умерла? Кто-нибудь утешил? Дамиан застыл без движения, но позволил мне выплакаться. Я плакала о нем. Я плакала о МамаЛу. Я плакала о наших погибших матерях и о множестве лет, которые мы потеряли.

Успокоившись, я почувствовала, что Дамиан обнимает меня так же крепко, как я – его. Значит, он наконец-то понял, как собрать все разбитые, прекрасные частички своего «я» воедино. Он возвращался ко мне, к нашей дружбе. Я обняла его сильнее.

Глава 21

Спать рядом с Дамианом, не прикасаясь к нему, было мучением – и это чувство не имело отношения к романтике. Мне казалось, будто часть меня самой, которую когда-то отняли, вернулась – и я хотела схватить ее, вцепиться и никуда не отпускать. Я знала: Дамиану это не понравится, и сдерживалась, хотя порой, якобы во сне, закидывала руку ему на плечо. Я наслаждалась этими мгновениями, ощущая тепло его кожи, веря и не веря, что давний друг рядом. А потом Дамиан отстранялся. Похоже, он все понимал. Ведь на яхте я спала на своей половине кровати, вытянувшись в струнку, не дай бог ненароком задеть похитителя. А теперь вдруг раскидывала руки-ноги, как мельница. Начиналась забавная игра: он откатывался, я придвигалась ближе, он снова отодвигался, пока не оказывался на краю, – и только москитная сетка, которую он затыкал под матрас, уберегала его от падения.

Спала ли я на своей половине или вторгалась на чужую, Дамиан всегда вставал раньше, на рассвете. Естественно, готовку он брал на себя, а мне, не говоря ни слова, поручал другие дела по дому: оставлял метлу и швабру посреди кухни, пачку стирального порошка – на стопке полотенец, прислонял туалетный ершик к двери ванной комнаты. Я работала довольно неумело. Дамиан, если и замечал, что я помыла пол, прежде чем подмести, или что полотенца полиняли, ничего мне не говорил.

Он принес с яхты мои пакеты с покупками. Вряд ли дизайнер задумывал, что в его юбке с пайетками будут чистить туалеты, однако я обрадовалась, заметив, что Дамиан смотрит на мой сверкающий зад. Я весь день красовалась перед ним в этой юбке, кроп-топе и ожерелье из ракушек.

Пока Дамиан поправлялся, я не отходила от него ни на шаг, так что решила впервые прогуляться по окрестностям. Островок занимал всего лишь несколько квадратных миль. Одну его часть покрывал белый песок, другая заросла тропическим лесом. Дом угнездился посередине, под сенью высоких деревьев. Фасадом он смотрел на спокойную, как зеркало, лагуну, отделенную от океана коралловым рифом, а сзади к дому подступали заросли пальм, папайи и кустарников с плотными блестящими листьями.

Дамиан изучил на острове каждый уголок. Он знал, где нарвать маленьких красноватых бананов, которые таяли во рту, напоминая заварной крем. Знал, где можно позагорать, а где – охладиться под океанским бризом.

– Ты часто здесь бываешь? – спросила я у него, когда он возился с генератором.

Похоже, остров был оснащен всем необходимым: электричеством, баллонами с пропаном, системой сбора и нагрева дождевой воды.