Лея Вестова – Развод, хомяк, сосед и другие новогодние сюрпризы (страница 5)

Он пожал плечами.

– Мог бы. Но тогда бы вы ночевали в офисе, простудили ребёнка, заболели сами и закрыли кофейню на праздники.

Бизнес-логика. Опять эта бизнес-логика. Он прятался за ней, как за щитом. Я не знала, что за этим стояло – действительно расчёт или что-то другое, – но у меня не было сил разбираться.

– Спокойной ночи, – сказала я.

– Спокойной ночи, – ответил он. И добавил, уже уходя: – Если хомяк сбежит, вы за ним бегаете сами.

Дверь закрылась.

Я стояла посреди чужой комнаты, в чужой квартире, с чужой футболкой в руках. За окном светились огни города. На кровати спала Соня. В углу шуршал Пушок.

Я переоделась в футболку, та пахла стиральным порошком и чем-то ещё, чем-то мужским и незнакомым и легла рядом с Соней. Кровать была удобной. Бельё мягким. Всё было в сто раз лучше, чем могло бы быть.

Так почему мне хотелось плакать?

Глава 4

Я проснулась от ощущения, что кто-то пристально смотрит мне в лицо. Знаете это чувство? Когда ты ещё не открыл глаза, но кожей чувствуешь чужой взгляд, сверлящий тебе переносицу. В детстве я была уверена, что так смотрят монстры из шкафа. Потом, что так смотрит совесть. Оказалось – хомяк.

Пушок сидел на подушке, в двух сантиметрах от моего носа. Его чёрные глазки-бусинки изучали меня с выражением крайнего неодобрения. Усы подрагивали. Зубы – два жёлтых резца, способных перегрызть всё что угодно – поблёскивали в утреннем свете. Он был похож на маленького рыжего инспектора, который явился с проверкой и остался крайне недоволен увиденным.

Как он выбрался из клетки – загадка. Дверца вроде бы была закрыта. Хотя после вчерашнего дня я готова была поверить во что угодно: в телепортацию хомяков, в параллельные вселенные, в то, что моя жизнь – это чей-то плохо написанный сценарий, где сценарист решил навалить на главную героиню всё и сразу, просто потому что мог.

– Пушок! – радостный вопль Сони заставил меня вздрогнуть. Она уже не спала, сидела на кровати, свесив ноги, и сияла так, будто увидела Деда Мороза лично. – Пушок пришёл тебя будить! Он умный!

– Он наглый, – поправила я, осторожно беря грызуна в руки. Тот возмущённо пискнул, но сопротивляться не стал. Видимо, решил, что для первого утра хватит.

Комната выглядела иначе, чем ночью. Тогда она казалась спасением: тёплой, мягкой, безопасной гаванью после шторма. Теперь, в сером утреннем свете, просачивающемся сквозь дорогие шторы, она выглядела тем, чем была: чужим пространством, в которое мы вторглись. Чужая кровать, чужое бельё, чужой воздух.

Я посмотрела на телефон. Половина восьмого. Двадцать девятое декабря. Вчера в это время я ещё была женой. Сегодня я женщина без мужа, без денег, без крыши над головой, в чужой квартире, в чужой футболке, с хомяком в руках.

Прогресс налицо.

– Баба Вея, я хочу есть! – Соня уже прыгала на кровати, нарушая все возможные правила поведения в гостях. – И в туалет! И умыться! И есть!

– Ты уже говорила про «есть».

– Потому что я очень-очень хочу! Пушок тоже хочет. Правда, Пушок?

Пушок промолчал. Видимо, берёг силы для более важных заявлений.

Мы выбрались из комнаты и на цыпочках двинулись по коридору. Квартира была погружена в тишину, ту особенную утреннюю тишину, когда слышно, как оседает пыль на полках и тикают невидимые часы. Где-то в глубине, за закрытой дверью, спал хозяин всего этого великолепия. Или лежал без сна, глядя в потолок и проклиная тот момент, когда его угораздило выйти из машины и предложить помощь незнакомке с ребёнком.

Я бы на его месте точно проклинала.

Ванная нашлась легко, вторая дверь по коридору, как он и говорил вчера. Я толкнула её осторожно, словно ожидала увидеть внутри что-то криминальное. Ничего криминального не было. Был белый кафель, сияющий так, будто его полировали каждый час. Были хромированные краны, в которых отражалось моё помятое лицо. Были полотенца на подогреваемой стойке, пушистые и белые, как облака.

И ничего больше. Ни зубной щётки, ни бритвы на раковине, ни мыла со следами использования. Стерильная, идеальная, безжизненная чистота. Как в операционной. Или в номере отеля, куда ещё не заселились гости.

Этот человек здесь вообще живёт? Или только ночует, как перелётная птица?

Мы умылись – Соня плескалась в раковине, как утёнок, разбрызгивая воду на зеркало и вообще на всё в радиусе метра. Я попыталась расчесать её волосы пальцами – расчёска, как и всё остальное, осталась в моей затопленной квартире. Получилось так себе. Но хотя бы не колтун.

– Теперь есть, – объявила Соня, закончив водные процедуры. – Идём.

Она потащила меня по коридору с уверенностью человека, который точно знает, куда идёт. Откуда в пятилетних детях эта уверенность? Они что, рождаются с внутренним компасом? Или просто ещё не научились сомневаться в себе?

Кухня обнаружилась в конце коридора и на секунду у меня перехватило дыхание. Это была не кухня. Это была мечта. Огромное пространство, залитое светом из панорамных окон. Остров посередине – мраморная столешница, на которой можно было разделывать целого оленя, если бы кому-то пришло в голову этим заняться. Техника, которая стоила как моя месячная выручка: кофемашина, которой позавидовала бы моя кофейня, духовой шкаф с сенсорной панелью, похожей на пульт управления космическим кораблём, и холодильник размером с небольшую комнату.

Я открыла этот холодильник больше из любопытства, чем из надежды и обнаружила внутри Сахару. Бутылка воды. Банка оливок с истекающим сроком годности. Засохший лимон, который, судя по виду, помнил ещё прошлый Новый год.

Вот и вся еда успешного мужчины. Видимо, деньги счастья не приносят. И еды тоже.

– А где каша? – Соня заглянула мне под руку.

– Каши нет, малыш.

– А где сосиски?

– Сосисок тоже нет.

– А что тут есть?

Я посмотрела на лимон. Лимон посмотрел на меня. В его сморщенном жёлтом боку читался немой укор.

– Тут есть вода. И… оливки.

– Фу, – сказала Соня с чувством. – Я не люблю оливки.

Наши пакеты. Точно. Мы же вчера привезли пакеты из супермаркета. Где они?

Я нашла их в прихожей. Два пакета, аккуратно составленные рядом с чемоданом. Глеб вчера занёс всё сам, молча, не задавая вопросов. Молоко, хлеб, яйца, сосиски, макароны, масло. Маленькое сокровище, мой НЗ, моя провизия на чёрный день. Который, судя по всему, уже наступил и не собирался заканчиваться.

Я вернулась на кухню и начала осваивать территорию. Тяжелая сковородка с биркой на ручке нашлась в нижнем шкафу. Её ни разу не использовали. Кастрюля то же самое, девственно чистая. Соль пряталась за батареей дизайнерских баночек со специями: розмарин, тимьян, куркума, что-то с непроизносимым названием. Все запечатаны. Все нетронуты. Декорации, а не приправы.

Этот человек определённо не готовил. Никогда. Ни разу в жизни. Может, он питался солнечным светом? Или заказывал доставку трижды в день? Или его кормили восхищённые поклонницы, которые выстраивались в очередь с кастрюльками домашнего борща?

Последняя мысль почему-то вызвала лёгкий укол раздражения. Глупость какая.

Через пятнадцать минут на сковороде шкворчала яичница с сосисками. Я делала на троих, потому что это было правильно. Элементарная вежливость. Человек пустил тебя переночевать, меньшее, что ты можешь сделать – накормить его завтраком. К тому же он вчера предлагал чай. Значит, предполагал, что я буду пользоваться кухней. Значит, я в своём праве.

Так я себя уговаривала, переворачивая сосиски на чужой сковороде.

Соня сидела на высоком барном стуле, явно не предназначенном для детей и комментировала процесс.

– Баба Вея, эта сосиска горит!

– Она не горит, она жарится.

– Она чёрная!

– Она румяная.

– Она чёрная и румяная одновременно!

– Это называется «карамелизация». Так вкуснее.

– Это называется «сгорела». Мама так не делает.

Пять лет, а уже кулинарный критик. Страшно подумать, что будет в пятнадцать.

Глеб появился в дверях кухни именно в тот момент, когда я раскладывала яичницу по тарелкам. Идеальный тайминг. Словно стоял за углом и ждал сигнала.

Он выглядел иначе, чем вчера. Домашние штаны, футболка, босые ноги. Волосы торчали в разные стороны, на щеке отпечатался след от подушки. Совсем не похож на сурового владельца недвижимости, который вчера смотрел на разбитый бампер с выражением человека, готового к убийству. Сейчас он был похож на обычного мужика, которого разбудили запахом еды и который пытается понять, не галлюцинация ли это.

– Доброе утро, – сказала я, чувствуя, как к щекам приливает румянец. Идиотский румянец. Мне сорок пять лет, я не должна краснеть, как школьница, застуканная в чужом холодильнике. – Я тут… воспользовалась вашей кухней. Вы вчера предлагали чай, и я подумала… Приготовила завтрак. На троих. Если вы не против.

Он молча смотрел на сковородку. На тарелки. На меня. На сковородку снова.

– Кофе есть? – спросил он наконец.

Кофе. Не «что вы тут делаете», не «кто вам разрешил», не «это моя кухня, убирайтесь». Просто – «кофе есть?»

– Сейчас сделаю.

Кофемашина оказалась проще, чем выглядела. Три кнопки, минимум философии. Через минуту я поставила перед ним чашку американо – чёрного, крепкого, без сахара и молока. Почему-то была уверена, что он пьёт именно так. Есть такие люди, глядя на которых сразу понимаешь: чёрный кофе. Никаких компромиссов.