Лея Сантер – На спор (страница 1)
Лея Сантер
На спор
Глава 1: Спор
На этом очередном вторнике в школьном кафетерии висел стойкий запах сосисок в тесте, пережаренного масла, вчерашней пиццы и совершенно беспросветной, всепоглощающей скуки, которая пропитывала каждую клетку воздуха и ощущалась почти физически, как тяжелое, пыльное одеяло, наброшенное на реальность. Мия Коллинс, подперев подбородок рукой, наблюдала за одноклассниками, жующими свои обеды с таким же невыразительным видом, как и она сама. Казалось, даже бутерброды из тостера выглядели уныло, потеряв всякую надежду на лучшее будущее и вкус. Часы на стене, словно сговорившись со скукой, специально замедлили свой ход, превращая каждую минуту в пытку. Время тянулось, будто густой, медленно стекающий сироп, каждая секунда которого была тяжелой и липкой, как приторное послевкусие школьного обеда. Урок алгебры перед обедом, где мистер Харрисон с неумолимой, почти гипнотической монотонностью объяснял очередные дифференциальные уравнения, выкачал из них обеих последние остатки энергии, оптимизма и даже желания дышать полной грудью.
Рядом с Мией Лена, ее лучшая подруга с третьего класса, с маниакальным упорством крутила трубочку от сока в пустом стакане, создавая маленький, но чрезвычайно важный водоворот из остатков апельсинового нектара, будто это было самое увлекательное и жизненно необходимое занятие на свете. Ее обычно светлые, полные жизни глаза сейчас были слегка прищурены от усталости, а прядь русых волос, выбившаяся из небрежного пучка, нависла над самым уголком рта, раздражая и щекоча кожу. Лена, всегда энергичная и неугомонная, сегодня выглядела так, будто готова была заснуть прямо на подносе с недоеденным картофельным пюре, не дождавшись звонка. Она казалась воплощением всеобщего школьного изнеможения.
«Скукотища», – протянула Лена, наконец отложив стакан с характерным стуком и уронив голову на скрещенные руки. Ее голос был глухим от усталости и разочарования, словно она пыталась говорить из-под толщи воды или из-под того самого тяжелого одеяла. – «Такое чувство, что я уже неделю сижу на этом стуле, приклеившись к нему невидимым школьным скотчем, который не отдирается ничем. Ничего нового. Ни единого проблеска чего-то интересного, что могло бы отвлечь меня от мысли о том, что мой мозг превратился в безжизненную губку. Все как всегда. Одни и те же лица, одни и те же разговоры, одни и те же… запахи». Она поморщилась, пытаясь отогнать витающий в воздухе стойкий аромат разогретых полуфабрикатов, смешанный с запахом хлорки и не всегда свежих потных рубашек.
Мия кивнула, не отрывая взгляда от общей массы учащихся, которая бурлила у раздаточной стойки, словно некий живой, но лишенный индивидуальности организм. За эти годы она выучила все их привычки наизусть, как таблицу умножения. «И ведь так и есть. В этом кафетерии время будто застыло в вечной паутине однообразия, которую невозможно разорвать. Смотри, Томми опять пытается съесть три пиццы подряд, будто это олимпийская дисциплина, достойная золотой медали. Он уже покраснел и запыхался, но не сдается, его челюсти работают как заведенные. А Джессика вздыхает над учебником биологии, будто это любовный роман, полный запретных страстей и тайн, а не схемы строения клетки. Каждый день одно и то же представление, одни и те же декорации. Как будто мы застряли в бесконечной театральной постановке, где сценарий никогда не меняется, а актеры лишь повторяют заученные реплики». Она перевела взгляд на Лену, которая медленно терла виски, пытаясь избавиться от головной боли, рожденной, очевидно, бесконечным страданием от скуки.
«Тебе не кажется, что наша жизнь тут словно день сурка? Только без смешных моментов. Никаких говорящих хомяков, только говорящий мистер Харрисон и его бесконечная алгебра, которая сводит с ума».
Лена отмахнулась, ее жест был вялым, лишенным обычной энергии. «Смешные моменты, Мия? Ты их придумываешь, чтобы не сойти с ума от этой всепоглощающей обыденности. Ты – наш единственный генератор случайных событий, и то, иногда даешь сбои. А вон там», – она, преодолев сопротивление вялости, многозначительно кивнула в сторону столика у окна, самого дальнего, полускрытого за стойкой с подносами и горой грязной посуды, где сидел одинокий парень с раскрытой книгой в твердом переплете. Объем книги намекал на что-то серьезное, возможно, научное. На обложке виднелся непонятный график, исчерченный сложными линиями. – «Этан Брукс. Он, кажется, вообще не замечает, что вокруг него происходит. Он настолько погружен в свой мир, что его мозг, вероятно, работает на другой частоте. Думаю, он родился с учебником в руках и микроскопом вместо соски, а потом сразу перешел к теории струн и квантовой физике. Он буквально часть мебели этого кафетерия, настолько органично он вписывается в общую картину скуки и незаметности, что его можно спутать с вешалкой для курток».
В ее голосе звучала легкая, почти неощутимая издевка, но скорее от скуки, чем от настоящей злобы или презрения. Это была просто констатация факта, сухого и беспристрастного.
Мия проследила за ее взглядом, и на лице ее мелькнула слабая, неосознанная улыбка. Этан Брукс был, пожалуй, самой загадочной и в то же время самой предсказуемой фигурой в их классе, даже во всей старшей школе. Тихий, всегда погруженный в свои мысли, словно находился в параллельной вселенной, где властвовали только числа и формулы, с копной непослушных каштановых волос, которые вечно норовили упасть на дужки его старомодных, немного квадратных очков. Когда он читал, он периодически поправлял их указательным пальцем, слегка приподнимая, чтобы лучше сфокусироваться. Он был умным, это признавали абсолютно все – его оценки были неизменно близки к идеальным, а на уроках физики и химии он всегда знал ответы на самые каверзные вопросы, когда все остальные тупили, смущенно переглядываясь и пытаясь угадать хотя бы половину слова. Он был вундеркиндом, но без всякого хвастовства, без демонстрации своего превосходства. Но при этом он был совершенно незаметным. Его существование в школьных коридорах было почти эфемерным, словно он перемещался на цыпочках, стараясь не нарушать ничей покой, не привлекать к себе внимания, словно был бесшумным призраком. Он был из тех, кто не стремился к всеобщему обожанию или даже просто к обычному общению, и именно поэтому его игнорировали. Этан Брукс был константой, не менявшейся ни на йоту со времен их перехода в старшую школу. Всегда в своей оболочке из книг, молчания и отстраненности. Он был настолько погружен в свой мир, что его присутствие было скорее фоном, чем частью активной жизни школы, словно декорация, а не живой человек.
«И что с ним не так?» – спросила Мия, отрываясь от созерцания Этана, который как раз в этот момент, казалось, сделал какую-то пометку на полях своей книги шариковой ручкой, прежде чем снова уткнуться в текст. Его лоб был слегка наморщен, явно демонстрируя полную концентрацию, а тонкие губы были плотно сжаты. Он выглядел так, будто решал какую-то вселенскую проблему, а не просто читал про строение атома или теорию относительности.
«Ничего не так, Мия», – Лена пожала плечами, и этот жест был полон снисходительности, будто она объясняла прописные истины младшей сестре или непонятливому ребенку. – «Вот именно ничего не так, и это самое худшее, понимаешь? Он никогда ни с кем не общается, если это не связано напрямую с учебой. Ты когда-нибудь видела, чтобы он с кем-то флиртовал? Или даже просто смеялся громче шепота, не говоря уже о полноценном смехе? Он словно запрограммирован только на учебу и на то, чтобы быть… невидимым, как та частица, которую он, наверное, изучает сейчас в своем учебнике. Вот увидишь, он так и закончит школу, а потом университет, а потом работу, не испытав ни единого намека на что-то, кроме формул и законов термодинамики. Да его никто никогда не сможет влюбить в себя, Мия. Он просто не способен на это, у него нет этой функции. У него, наверное, нет той части мозга, которая отвечает за романтику, за бабочки в животе. Только логика и рациональность».
В ее голосе звучала легкая ирония, смешанная с вызовом, адресованным скорее общему унынию и рутине, чем конкретно Мие. Но Мия все равно восприняла это на свой счет, как тонкую, едва уловимую шпильку, направленную в ее сторону.
Мия нахмурилась, а внутри что-то екнуло, неприятно заныло. Слова Лены задели ее за живое, хотя она и не хотела этого признавать даже самой себе, даже в самых потаенных уголках своего сознания. В глубине души Мия, несмотря на свой острый язык, свою способность к остроумным замечаниям и внешнюю самоуверенность, всегда сомневалась в своей собственной привлекательности. Она была остроумной, да, могла заставить людей смеяться до слез, ее шутки были всегда к месту, и ее компания ценилась. Она была душой компании, той, кто всегда поддержит разговор и рассмешит. Но вот быть той, по кому сходят с ума, той, ради которой парни готовы совершать безумства, сражаться на дуэлях и петь серенады под окном, бросать к ногам розы и признания… это всегда казалось ей недостижимым мифом, привилегией других девчонок с идеальными волосами, длинными ресницами и беззаботным, пленительным взглядом, которые одним своим появлением приковывали к себе внимание. Фраза «никто не сможет влюбить» прозвучала как приговор не только Этану, но и ей самой, негласное напоминание о ее собственных страхах и неуверенности, которые она так тщательно прятала за маской веселья и безразличия. Спорить с Леной всегда было немного опасно, потому что Лена была как зеркало, отражающее самые потаенные уголки души, вытаскивая на свет то, что Мия предпочитала скрывать. Но иногда спор с ней был единственным способом доказать что-то себе, выйти из зоны комфорта и показать, что она на что-то способна, даже если это что-то кажется абсурдным и даже немного сумасшедшим.