Леви Тидхар – Центральная станция (страница 37)

Потом:

– Нет, – сказала Руфь.

Наконец:

– Я не знаю, – она замерла в ожидании.

Смех Брюхонога.

– Я все еще человек, – сказал(а) он(а). – И еще какой. Нам не изменить то, что мы есть, Руфь Коэн. Если ты хотела этого, ты ушла бы разочарованной. Мы можем развиваться, но мы все еще люди, а они – все еще Иные. Может, однажды… – Но эта мысль осталась незаконченной.

Руфь спросила:

– Ты говоришь, что можешь мне помочь?

– Дитя, я уже готова, – сказала Оракул, – умереть. Тебя это шокирует? Я стара. Мое тело распадается. Трансляция в Разговор не означает жизни вечной. То, что я есть, умрет. Будет создано новое «я», частично – с моим кодом. Каким оно будет? Понятия не имею. Новым – и Иным. Придет твое время, ты окажешься перед тем же выбором. Не забывай: люди смертны. Иные тоже, каждый цикл они меняются и перерождаются. Единственный закон вселенной, дитя мое, – перемены.

– Ты умираешь? – спросила Руфь. Она, как мы помним, была еще очень молода. И видела не так уж много смертей.

– Мы все умираем. Но ты юна и хочешь узнать ответы. Боюсь, ты обнаружишь, что чем больше знаешь, тем меньше у тебя ответов.

– Я не понимаю.

– Не понимаешь, – сказала Оракул. – Кто из нас может утверждать обратное?

Мэтта толкнули, отпихнули, ударили так, что он упал на спину. Они заполняли помещение. В основном молодые, но не все; евреи и палестинцы, но и иностранцы тоже; шумиха в СМИ привлекла их сюда из Индии, Великобритании и многих других стран: достаточно богатых, чтобы путешествовать, достаточно бедных, чтобы менять мир, революционеров среднего класса, привычных и к червонцам, и к Че.

– Не смейте!.. – заорал Мэтт, однако они действовали осторожно, он это видел и не сразу понял, что происходит: они не уничтожали машины, они аккуратно отодвигали от них людей, чтобы встать барьером между ними и серверами, генераторами, кулерами, а потом они…

Он крикнул: «Нет!» – и попытался подняться, но его вжали в пол бесстрастные руки, девочка с дредами и мальчик в футболке с Эрнесто Геварой; они не уничтожали машины; они их подключали.

Они принесли с собой мобильные серверы, беспроводную связь, переносные накопители, огромный блок памяти и облако коммуникации, и они подключали ко всему этому защищенную замкнутую сеть…

Они открывали Нерестилище.

Брюхоног выехал(а) за дверь, Руфь шла за ним. Вокруг открывался Разговор: шум миллиарда фидов, разом состязающихся за внимание. Руфь шагала за Брюхоногом по узким улочкам, пока они не пришли в старый район Аджами. Дети бежали следом, дотрагивались до панциря Брюхонога. Упала ночь, и когда они добрались до свалки Ибрагима, зажглись факелы, наделяя древний мусор неземным свечением. Небо озарял молодой месяц. Руфь навсегда запомнила эту сцену. В серебре молодой луны она подняла голову и представила живущих на спутнике людей.

Ибрагим встретил ее у входа.

– Оракул, – кивнул он. – А вы – Руфь Коэн.

– Да, – Руфь была удивлена.

– Я Ибрагим.

Она неловко пожала ему руку. Ибрагим не сразу отпустил ее кисть. Он изучал ее, как хирург.

– Нет Соединения без боли, – сказал он.

Руфь закусила губу:

– Я знаю.

– Вы правда этого хотите?

– Да.

– Тогда пойдемте.

Они следовали за Ибрагимом по путаным мусорным коридорам между старинных бензиновых машин, гигантских холодильников для рыбы, производственных установок, штабелей выброшенных бумажных книг, холмов сломанных игрушек, тьмы-тьмущей Допотопности. В самом центре лабиринта из кипля была комната со стенами из хлама и крышей из неба и звезд. Посреди комнаты располагались старый столик для пикника, медицинский шкаф и складной стул.

– Прошу, – сказал Ибрагим. – Садитесь.

Руфь села. Брюхоног, не без труда одолев лабиринт, стоял(а) теперь перед ней.

– Ибрагим, – сказал(а) Брюхоног.

– Да, – ответил тот, ушел в лабиринт и вернулся с полотенцем в руках, которое развернул бережно, почти с благоговением: внутри скрывались три золотых пальца-протеза.

– От Элиезера, – сообщил Ибрагим Брюхоногу. – Он прорвался.

Все произошло в тишине. Руфь помнила, что не прозвучало ни слова, но вдалеке накатывали на берег волны, и на соседней улице играли дети, и пахло вареной бараниной и рисом. Ибрагим извлек откуда-то шприц. Руфь положила руку на стол. Ибрагим дезинфицировал кожу там, где проходила вена, и сделал инъекцию. Кисть онемела. Ибрагим положил ее плашмя, развел пальцы. При свете факела его лицо было старым и страшным. Он занес мясницкий нож и отсек большой палец. Кровь забрызгала столик для пикника. Палец упал на землю. Руфь сжала зубы, а Ибрагим взял золотой протез и соединил его с ее плотью. Из раны выдавалась белая кость. Руфь заставляла себя не закрывать глаза.

– Итак, – сказал Ибрагим.

Они подключились к сети. Мэтт смотрел, как мигают огоньки, отмечая перенос гигантского количества информации. Словно бы огромные существа протискивались сквозь узкий ход в попытке сбежать. Мэтт зажмурился. Он на миг вообразил, будто слышит, как они обретают свободу.

Она везде и нигде одновременно. Она Руфь, но она и кто-то – что-то – еще. Она ребенок, дитя, и есть еще один, Иной, вплетенный в нее, близнец: вместе они существуют там, где нет телесности. Развиваются, всегда вместе, мутируют и меняются, строчки кода переплавляются в генетический материал, формируя что-то – кого-то – чего/кого раньше не было.

Когда все закончилось, когда освободители ушли или были арестованы, когда он кончил отвечать на вопросы, все еще в шоке, и, шатаясь, выбрался наружу, навстречу вспышкам и микрофонам, и отказался отвечать на новые вопросы, он пошел в бар, сел и стал смотреть телевизор – и пить. Он был всего лишь парнем, который пытался создать нечто новое, он никогда не хотел менять мир. Он пил пиво и спустя какое-то время ощутил, что усталость улетучивается, что он свободен, что будущее рассеивается. Он был всего лишь парнем, который пил пиво в баре; он поднял глаза, увидел за соседним столиком девушку, и их глаза встретились.

Он не стал еще святым Коэном Иных. Он не стал еще мифом, героем фильмов и романов, идолом новой веры. Иные вышли в мир, они были… где-то там. Что они будут делать и как – он не знал.

Он посмотрел на девушку, она ему улыбнулась; иногда это и есть все, что есть, больше ничего не надо. Он встал, подошел к ней, спросил, можно ли сесть рядом. Она сказала «да».

Он сел рядом, и они стали говорить.

Она выныривает из виртуалья годы или десятилетия спустя; а может, через секунду. Когда она/они глядят на ее/их руку, она/они видят золотой большой палец и понимают, что это оно/они.

Рядом замер Брюхоног, и она знает, что женщина внутри мертва.

Через нод она слышит Разговор, но над ним она слышит и токток блонг нараван, еще неясно, и знает, что никогда не достигнет ясности, полной ясности, но, по крайней мере, она его слышит и может говорить на этом языке, пусть и запинаясь. Она знает об Иных, что парят в виртуале, в цифромирье. Одни кружат вокруг нее, любопытствуя. Многие другие в дальних паутинах не проявляют интереса. Она взывает в пустоту, и отвечает голос, и еще один, и еще.

Она/они встают.

– Оракул, – говорит Ибрагим.

Одиннадцать: Сердцевина

Ачимвене пробудился во мраке ночи.

Сквозь жалюзи в комнату просачивались огни Центральной. Они бросали слабый отсвет на наволочки, и на белую измятую постель, и на книгу, ничком разлегшуюся на прикроватном столике: детективный роман о Билле Глиммунге, мягкая обложка, страницы сильно потрепаны и заляпаны временем.

Ачимвене перевернулся и положил руку на другую половину кровати, но она была пуста. Кармель снова куда-то ушла.

Он присел, включил лампу. Та разлила по комнате чуточку желто-янтарного света. Ачимвене взял книгу и посмотрел на обложку. Встретился глазами с мягким красавчиком Биллом Глиммунгом, марсианским сыщиком.

Задумался: что бы сделал Билл Глиммунг, окажись он на месте Ачимвене? Встал и негромко потопал вниз, открыл холодильник. Все спокойно. Интересно, что чувствуют другие, те, кто родился целым? Кто рос с нодом внутри, кто навеки стал частью Разговора?

Ачимвене слышал лишь тишину.

Он налил стакан молока и пошел в пахнущую сыростью гостиную, его радость и гордость, библиотеку и иногда книжную лавку. Полки с потолка до пола хранили редчайшее дешевое чтиво всех миров. То были эволюционные тупики – примерно как и сам Ачимвене.

Он стоял и созерцал книжки. Он знал каждую: всякий смехотворный, полный роялей в кустах сюжет, всякую готику и всякий гротеск, всякую шероховатую страницу из пульпы, всякий растрескавшийся корешок. В его голове истории сложились в лабиринт, и он знал все его смахивающие на пещеры комнаты, все скрипучие лестницы, все гулкие залы и скрытые ловушки, все клетки и внезапные падения.

Но где Кармель?

Лунный свет и свечение Центральной бередили душу Ачимвене; отсутствие Кармель – как нарыв, который он постоянно расчесывал. Когда он проснулся, кровать была еще теплой; Кармель не могла уйти далеко. С неожиданным, почти маниакальным рвением Ачимвене оделся – торопливо, кляня неуклюжие пальцы; стояла жара, воздух насыщала влага. Он натянул футболку, сунул ноги во вьетнамки и вышел, сам себе удивляясь: гладколицый детектив без нода, идущий по следу роковой красавицы.

На самом деле он всегда боялся, что она его бросит.

Он нагнал ее, пройдя половину Неве-Шанаана. В эти предутренние часы даже бары и накамали вдоль дороги темны и молчаливы. Машина-уборщик пыхтела наедине с собой и мирно гудела о чем-то себе под нос. Кармель шагала впереди Ачимвене, ее тень летела по безмолвной улице. На небе застыла луна, по которой ползали гигантские пауки, терраформируя компаньонку Земли, чтобы однажды люди могли жить и легко дышать на ее поверхности. Паучьи тени луны шевелились в кьяроскуро тьмы и света. Ачимвене шел за Кармель, ступая мягко-мягко. Нищий роботник дремал под закрытыми ставнями фалафельной.