Леви Тидхар – Центральная станция (страница 15)
– У меня есть прошлое, – сказал Борис. Почти со злостью, подумала Кармель. – Как и у всех.
– Но твое прошлое прилетело за тобой сюда, – парировала Мириам, глядя на Кармель: – Посмотри на бедную девочку. Она вся дрожит!
– Шамбло? – Магдалена У пробуравила глазами Кармель, перевела взгляд на Бориса. – Как ты мог?.. – Увидев, что Мириам встает, она в ужасе добавила: – Нет! Не подходи к ней, она может…
– Магда, это болезнь, – произнес Борис без эмоций. – Это не ее вина.
– Нет, – сказала Магдалена, – нет… – Она покачала головой и встала так резко, что стул глухо упал на пол. – Я не могу. Ты должен…
– Тогда иди, – кивнула Мириам. – Но только…
Женщины переглянулись. Кармель не поняла этих взглядов. Затем Магдалена ушла.
– Она была ко мне добра, – сказала Кармель. Мириам положила руку ей на лоб. Тепло ладони успокаивало. Нод Мириам распахнут, Кармель может проглотить его в один момент…
– Как ты мог? – не унималась Мириам. – Она же еще девочка!
В ту первую ночь они легли в постель вместе. Очень странно: ты с кем-то так близко, физически, – и не можешь залезть в его разум, расшарить знание о том, кто ты и что ты. В маленькой квартирке в Тунъюне, на узкой кровати Бориса, они любили друг друга.
Кармель вынуждена была узнавать его снаружи, собирать, как мозаику, намеки и обрывки, то, что он говорил, и то, о чем молчал. Она не могла его прочесть, между ними всегда вставал ауг. Он сказал, что он врач. Раньше работал в родильных клиниках, специализировался на дизайне потомства, но больше этим не занимается. Родом с Земли. Из региона Ближний Восток (восток относительно чего? ближний к чему?), из места под названием Центральная станция. Борис был для Кармель экзотикой, как и, видимо, она для него; она изучала его старым способом – пальцами, языком, на вкус и по запаху. Они исследовали один другого, картографировали местность. Но утолить ее голод он не мог.
И вот он сидит напротив. Его пальцы на ее подбородке, он приподнимает ее голову.
– Что мне с тобой делать, Кармель?
Он раздражен. Он снисходителен. Она молча смотрела на него, на Мириам, эту маленькую плотную женщину, хозяйку шалмана, видела силовые линии привязанности, их с Борисом общую историю. В ней проснулась ревность.
– Зачем ты
Удивление.
– Оставь ее. – Мириам опекала ее почти как мать. Кармель хотелось зашипеть на манер комической стриги из «Шамбло», классической ленты студии «Фобос»: Элвис Мандела играл там бесстрашного охотника на стриг, который влюбляется в плененного паразита. «Шамбло», несколько сиквелов, вбоквелов и римейков – все они заканчивались одинаково.
Стрига должна умереть.
«Почему?» – спрашивает шамбло в предпоследней сцене. По невероятному сюжету Элвис Мандела охотится на шамбло, пленяет ее, опьяняется ею, бежит от группы молчаливых убийц (под началом Ширкана Гудбая, вечного злодея в картинах «Фобоса»), находит убежище в ноде церкви Робота, снова бежит, сталкивается со стаей марсианских Перерожденных, те убикуют его в виртуалье древнего Марса-Каким-Он-Не-Был, где и разворачивается сцена.
Марс-Каким-Он-Не-Был. Древняя планета каналов и влажных джунглей под властью Императора Времени; конструкт веры Перерожденных, реализованный Иными, изощренная цифровая вселенная, считают некоторые; реальность столь мощная, что наш мир – лишь тень ее, говорят Перерожденные. В этой предпоследней сцене на Большом Канале Элвис Мандела держит шамбло в объятиях, и они смотрят на умирающее солнце. «Почему?» – спрашивает шамбло.
Элвис Мандела вынимает острую катану из ножен. Гладит шамбло по голове, ласкает нодальные волокна ее волос. «Потому что я должен», – говорит он.
Кармель знала: их связь обречена. Борис очаровывался ею. Его возбуждала ее инаковость. И ауг Бориса каким-то образом его защищал: проникнуть за инопланетный буфер ее нодальная опухоль при всем своем коварстве не могла. Борис хотел помочь Кармель. Хотел ее переделать. Хотел ее
Роман продлился недолго. Три или четыре месяца, всегда в его квартире. Кармель боялась выходить, Борис занимался с ней любовью, брал у нее кровь, делал анализы – до тех пор, пока сам не признал, что играть во врача и пациента – неправильно, неэтично, сволочизм, нельзя.
Он ее не бросил. Не предал. Это она оставила его – потому что должна была, потому что так нельзя и потому что ей хотелось есть.
Она возвратилась на Уровень Пять, к охоте в туннелях. Иногда ей даже попадались другие стриги – однако что-то отталкивало стригу от себе подобных, то ли баг, то ли фича, благодаря которым они не охотились друг на друга и всегда оставались одни.
Почему она полетела на Землю? Зачем отправилась в еще одно космопутешествие на борту корабля, где ее могли разоблачить, прошла через сетевую верификацию систем старой Земли и очутилась в земле чужой, откуда некогда пришел Борис? Она знала, что он улетел домой. Она следила за ним, с перерывами, через Разговор. Она знала, что он покинул Тунъюнь, и позднее слышала, что он вернулся на родину.
Но что такое родина? Что это для нее – астероид, на котором она родилась? Длинный дом, множество родственников, шахтерские корабли-одиночки, бесконечный повтор старых серий «Цепей сборки»?
– Может, я просто хотела увидеть Землю, – сказала она. – На этой планете я никого больше не знаю.
– Как тебе удалось сюда
– Я купила личный тэг, стала новым человеком. У брюхонога по имени Шемеш – в Тунъюне.
Борис встал. Начал ходить туда-сюда. На его стул села Мириам. Посмотрела на Кармель.
– Так ты… шамбло? – спросила она. – Я никогда не видела…
– Мы не отсюда, – сказала Кармель. Поежилась. Мириам смотрела сразу и приветливо, и так, что хоть под землю от стыда провались. – Мы – обитатели космических трасс. – Реплика из фильма с Элвисом Манделой. Самой смешно.
– Ей нельзя здесь оставаться, – встрял Борис. Ауг будто дышал на его шее. В тот миг Кармель его возненавидела. Возненавидела
Мириам промолчала. Просто взглянула на Бориса. И тот обернулся. Ни одного слова между ними двумя. Никаких потоков данных. Один лишь взгляд – насыщеннее любой шифровки.
– Она опасна, – опять Борис. Почти признал поражение.
– Есть разные пути познания, – возразила Мириам. – Говорят, что Земля – Дом Человека, но это не вся правда. Земля – Дом Женщины, лоно человечества. Здесь, Борис, есть древние, странные силы…
– Например? – Он был резок, даже жесток. – Бог? Вечно этот твой Бог!
– Тебе нужна вера, – сказала Мириам мягко. – Даже просто быть живым – трудно. Тебе нужно чуточку веры.
Борис помотал головой. Но Мириам уже все ему сказала. Она обернулась к Кармель с безмолвным вопросом в глазах.
Кармель не знала, что сказать.
Поэт Басё, который, по слухам, встретил шамбло перед алтарем Огко у горы Олимп и полюбил ее, никогда и никому не рассказывал об этом романе. Как он окончился? Так же, как все фильмы франшизы студии «Фобос»? Или по-другому, взаимной любовью, признанием того, что стрига – тоже хищник, как и человек? Сбежал ли Басё – или мятущаяся душа погнала его в другие края, в путь, не имевший цели, кроме самого пути?
Мы не знаем – и не можем знать. Но есть Дом Женщины, Земля Расцвета, и есть разные пути познания и понимания, и великие загадки, с которыми мы еще столкнемся. Что до Басё, мы можем строить догадки единственно по его последнему стихотворению, пусть оно и не опубликовано. Вот этому:
Перевод приблизительно таков: «Шамбло./Когда ты ее любишь, она делает тебе больно. Шамбло. О! Шамбло,/моя шамбло. Я люблю тебя, я смотрю на тебя. Ты делаешь больно мне./Я делаю больно тебе. Ты любишь меня, и я люблю тебя. Шамбло. Шамбло./Шамбло».
– Да, – сказала Кармель.
Шесть: Волокна
– Реальность, – сказал робопоп, – штука тонкая и хрупкая.
Брат Р. Патчедел взирал на свою маленькую паству. Зал ожидания Уровня Три Центральной станции: тот самый нод церкви Робота. Истинной вере следуют сегодня единицы. Иногда Р. Патчеделу казалось, что из верующих остались одни роботы. Иные – странные бестелесные цифровые интеллекты – бежали от веры в миры чистой математики, в бесконечность виртуальных возможностей. В то же время люди нуждаются в вере, порой алчут ее, однако редко понимают, какой именно путь избрать, и конкуренция очень жесткая: иудаизм против католичества, буддизм против элронизма, марсианские Перерожденные против ислама.
А церковь Робота строга, роботы видят себя металлическими пастырями, странным звеном между человеческой телесностью и трансцендентностью Иных. Брат Р. Патчедел замогильно кашлянул и возобновил проповедь.
– Реальность… – он запнулся. Паства ждала продолжения. Госпожа Чонг-старшая на задней скамье, рядом – ее подруга Эсфирь: адепты религиозного шопинга, они, как гурманы, смаковали все верования понемножку, подстилая по мере приближения старости все больше соломки. Группа сердитых бытовых приборов смотрела проповедь через виртуалье: кофеварки, холодильные установки, пара туалетов, – приборы нуждались в водительстве роботов больше кого бы то ни было, но отличались своенравием, злостью, часто спорили по пустякам с владельцами и друг с дружкой. Роботов никогда не было много. Гуманоидные, неуклюжие, они не принадлежат ни реалу, ни ирреалу, и уже больше ста лет никто не производит новых. Чтобы свести концы с концами, брат Р. Патчедел подрабатывал моэлем у евреев Центральной. По крайней мере, евреи его ценили. Он был хорошим моэлем, дипломированным, деликатную операцию по удалению крайней плоти проводил мастерски, никто не жаловался. В молодости брат Р. Патчедел подумывал об обращении. Идея стать роботом-иудеем не столь уж абсурдна, на Марсе жил знаменитый рабби – один из первых роботов в мире. Только сделаться иудеем – непросто. Сама эта вера расхолаживает чужаков.