Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 78)

Эти темы обсуждали и выводы немедленно стремились опробовать на практике везде, далеко не только в Болгарии. Но в Болгарии всё это проходило очень ярко, и первый вариант ответа — крестьянская утопия, предложенная «земледельцами», — не устроил никого. Вообще. Кроме разве что самых наивных крестьян, однако именно что самых наивных. Все остальные общественные силы, причем полярные по отношению друг к другу, idee fixe Стамболийского отвергали с порога, и вполне естественно, что сразу после создания «гомогенного» кабинета все партии демонстративно отказались от какого угодно сотрудничества, — но, конечно, каждая на свой манер.

Если коммунисты и спрятавшиеся за них меньшевики гордо сидели в своих зонах влияния, копя силы и тренируя актив Боевой организации, то «старые» партии, кроме разве что демократов, имевших свой твердый электорат, понимая, что теперича не то, что давеча, пытались взяться за руки, чтоб не пропасть поодиночке. Правда, получалось не очень: долго ругались, между лидерами накопилось слишком много проблем, да и в наполеоны, как водится, глядели решительно все. А время шло, «земледельцы» наглели, что-то делать было необходимо, и в конце концов...

В самом начале осени 1921 года, собравшись в престижнейшем ресторане столичного «Юнион-клуба», сливки «беспартийного» софийского общества — элита делового мира, профессура, известные военачальники, выгнанные в запас, «золотые перья», мастера культуры, несколько друзей Тодора Александрова и прочий бомонд, обсудив положение, пришли к выводу, что так жить нельзя.

А раз нельзя, объявили о создании общественного комитета «Народный сговор» («Народное согласие»). Председателем единогласно избрали отставного дипломата Александра Грекова — 37-летнего юриста высокого класса и редактора газеты «Слово», самого популярного издания страны, а цель обозначили как борьбу за «восстановление престижа государственной власти» и «сопротивление всякому домогательству в целях ее использования в узко сословных и узко классовых интересах».

Далее начали думать, а поскольку умы были отборные, итог серии мозговых штурмов подвели достаточно быстро. Общая идея: государство как механизм «сохранения и благополучия всего народа» должно «стоять над всеми и во имя всех, выше партий и классов», в связи с чем провозглашался отказ от многопартийности как «средства самовыражения личных амбиций» и от «старых» партий, «бессильных и прогнивших», с созданием вместо них одной «компетентной, общесословной и общеклассовой партии».

Задача была поставлена следующая: «идейное объединение интеллигенции, доныне работавшей в родственных по составу и идеям болгарских политических партиях» во имя «закрепления духовного единства нации», «пробуждения и сплочения народной энергии» и ориентации народа на «разумное и полезное совместное творчество на принципах социальной пользы и справедливости». По ходу дела, как положительный пример, поминали популярного итальянского политика Бенито Муссолини, которого один из учредителей комитета неплохо знал и характеризовал как человека «с новыми, несколько парадоксальными, но необычными идеями», а также как лидера, «способного сплотить общество».

Ближе к Рождеству наладили связи и с армейскими кругами — Военной лигой, объединявшей офицеров действительной службы, и Союзом офицеров запаса, — положением дел в стране крайне недовольными. Основания для недовольства у них, отметим, были. «Земледельцы» вообще считали военных «ненужным сословием» и «виновниками войны», в связи с чем, выкинув кадровых вояк из армии, определили им пенсии ниже прожиточного минимума, — и этого само по себе хватало для ненависти, но...

Но кроме того, болгарское офицерство с момента Освобождения являлось особой, уважаемой, замкнутой и привилегированной кастой, — и теперь эта каста была унижена, оскорблена за себя, за страну, которую, как оно полагало, «предали и отдали на растерзание политики», и за армию, превращенную в «стадо наемного сброда». Да и замена военной доктрины 1903 года, носившей название «Усилия по национальному объединению», новой — «Оборона по всем азимутам» — профессионалам, привыкшим наступать, царапала душу до крови.

Заседание в «Юнион-клубе»

Судя по мемуарам участников событий, контакту с эмиссарами «Народного сговора» военные оппозиционеры очень обрадовались. Люди дела, они попросту не знали, что делать, не имели никакой сколько-нибудь конструктивной или хотя бы внятной политической программы, но очень хотели покончить с бардаком и восстановить свой статус. Разве что совсем немногие, самые продвинутые, видели себя в качестве той самой надпартийной, надклассовой силы, озабоченной возрождением Отечества, о которой шла речь в документах «общественного комитета», но очень-очень смутно.

Вся эта тихая, кулуарная работа, проводимая как бы исподволь, аккуратно — за рюмкой коньяка на дому, за обедом в престижном ресторане, за празднованием выигрыша на бегах, — поначалу ускользала из поля зрения «слушателей» правительства. Они были просто не вхожи туда, где велись эти разговоры, да и уровень тех, кто эти разговоры вел, был им не по зубам. И тем не менее очень скоро ЦК БЗНС стал ощущать неудобства. В лучших газетах страны начали появляться солидные журналистские расследования — ни в коей мере не политические, но от того их героям было не легче.

Первый прогремевший цикл — «Чорбаджия» — был посвящен не кому иному, как самому шефу. Никола Петков, знаменитый «разгребатель грязи», когда-то своими очерками посадивший несколько особо приближенных к Фердинанду министров, детально и обстоятельно рисовал портрет премьера, оказавшегося на поверку вовсе не таким уж «бескорыстным борцом за дело людей труда», каким рисовал его официоз и каким представляли крестьяне. Крупные траты, невесть откуда появлявшиеся деньги, роскошь, бабы (в консервативно православной стране это считалось за грех), чревоугодие в Великий пост, опять деньги, опять бабы — по три зараз, липкие ниточки, тянувшиеся к старому грязному «делу де Клозье»... Фу. Всё это расходилось по стране, невесть как оказывалось в глухих деревнях, обсуждалось в кофейнях, и «слушатели» доносили, что рейтинг «нашего Саши» покачнулся.

Посадить писаку было невозможно: премьер все-таки не был венценосной особой. Можно было, конечно, подать в суд, но Стамболийский запретил своим юристам об этом даже думать, вместо того пожаловавшись своему приятелю и бывшему сокамернику, некоему Антону Дрынкину (погоняло «Дрын»), которого он пристроил в мэры. А тот, огорчившись, пожаловался авторитетному человеку Иосифу Любенову (погоняло «Черкес»), лично от себя (разумеется, лично от себя!) попросив унять пачкуна, что тот и сделал.

Палкой. Да так, что несчастный не выжил, а убийца сбежал из страны, оставив записку, что мстил журналисту за поруганную любовь.

Но жизнь легче не стала. В газетах — том же «Слове» и прочих, не менее респектабельных, — журналистские расследования шли цугом, без конца и края, портя жизнь то одному, то другому бонзе из высшей «земледельческой» элиты, причем авторы теперь писали под псевдонимами, а попытки подавать иски кончались так скверно, что вскоре их вообще перестали подавать.

Особенно досаждал глашатаям «третьего пути» Александр Греков — блестящий публицист и притом не какой-то щелкопер на гонораре, а представитель элиты высшего уровня, к которому прислушивались и за рубежом — в Париже, Стокгольме и Берне, где он, в бытность свою послом, завел немало полезных знакомств.

Его материалы о коррупции в правительстве, торговле инсайдами, махинациях, «попилах» и «откатах», регулярно появляясь в солидных французских и швейцарских СМИ, утверждали промышленные и банковские круги Европы, и так настороженно относящиеся к софийским «экспериментаторам», во мнении, что с этими людьми дела вести нельзя. И это не просто мешало, а очень и очень.

В конце концов шеф встал на дыбы. «Предателя, лжепатриота и антиболгарского элемента» заклеймил в официозных «Земеделски флаг» и «Победе» лично Райко Даскалов, но ответ «элемента» был сродни пощечине: «Не этому человеку учить меня или кого угодно патриотизму. Если Даскалов готов публично обсудить свою роль в крушении фронта, ставшем причиной Катастрофы, или свою причастность к "делу де Клозье", или некоторые вопросы, связанные с французской разведкой, — я готов». От дебатов министр внутренних дел и «правая рука кардинала» Стамболийского почему-то отказался, а вечером 21 мая 1922 года Александра Грекова убили.

София обмерла. В принципе, политические убийства для Болгарии были в порядке вещей: то македонцы разбирались, то недавно появившиеся анархисты постреливали. Но акулы пера, что бы они ни писали, в тогдашней Болгарии пользовались негласным, но безусловным иммунитетом: даже такие эксцессы, как с Николой Петковым, осуждались безоговорочно, а тут... Тут случай был совершенно особый, не говоря уж о том, что убитый не был ни министром, ни депутатом, ни воеводой (а о «Народном сговоре» мало кто знал) и по статусу и рождению (сын одного из отцов-основателей страны) относился к тому слою high society,[108] покушаться на который считалось неприличным.

К тому же, помимо прочего, в этом деле присутствовал целый набор странных деталей. Были погашены именно там, где надо, уличные фонари. Было сделано два крайне профессиональных выстрела — в сердце и контрольный в голову. Не менее профессиональным был и отход убийцы, причем «оранжевая» охрана, стоявшая совсем рядом, у домов двух министров, не только не попыталась стрелявшего задержать, но и вообще под присягой подтвердила, что «ничего не заметила». А через день выяснилось, что из кабинета следователя, ведущего дело, «странным образом» пропали и немногие улики, собранные на месте преступления.