Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 75)

Тут, правда, встал вопрос о Конституции, святой для болгарского общества, но какая Конституция, если такие раки пошли? Премьер топнул ногой, и Народное собрание послушно приняло поправки к закону о выборах, по букве ничего как бы и не нарушающие, но по духу ставящие соответствующие положения Основного закона с ног на голову. Было введено просто-напросто обязательное, под страхом тюрьмы, голосование, но с правом голосовать на дому или «делегировать» свой бюллетень «доверенным лицам». И...

В целом, как потом жаловались меньшевики, «нынешний руководитель партии, имеющей в руках все рычаги власти, воспользовался этой властью без зазрения совести так, как никто не пользовался ею в нашей политической истории. [...] Пригнал к урнам некое "стадо", наименее развитые в политическом отношении категории населения — всех несознательных, инородцев, зависимых от власти, часто даже через своих людей голосуя вместо пригнанных».

И таки да: 28 марта, после месячной мозгомойки и головоломки, с помощью «доверенных лиц», приносивших на участки тяжелые кипы бюллетеней, «делегированных» парням с оранжевыми лентами баями ганю и бабами вангами в сельской глубинке, проголосовали 82,2 процента электората (в то время как на предыдущих, августовских выборах — всего 57,5 процента). И голосование это было очень правильным: БЗНС набрал 349 тысяч голосов, взяв 110 мандатов.

По старым болгарским меркам — просто невероятно много, но в понимании Стамболийского с товарищами — досадно мало. Ведь хотя меньшевиков задавили, выбросив с девятью мандатами в политический хвост, второе место — 184 тысячи голосов и 50 мандатов — заняла битая, загнанная в полуподполье, почти не имевшая возможности агитировать за себя БКП. И это при том, что ненавистный БЗНС со всеми его «оранжевыми» мордоворотами, видя в нем заслон против большевиков, поддержали и многие «правые».

Изменение границ по итогам Нёйиского мирного договора

Такая конфигурация — мощная фракция коммунистов плюс резкий взлет (24 мандата!) вроде бы уже вовсе растоптанных непримиримых демократов с их опасными идеями насчет национального единства, строгого конституционализма и «законности без экспериментов» — ни Стамболийского, ни тем паче активно подкручивавшего его Даскалова никак не устраивала. Лепить коалицию при полной несовместимости взглядов и персоналий было попросту невозможно.

Но, как известно, нет таких крепостей, которые не могли бы взять дорвавшиеся до руля сторонники «народной власти». С кем-то поговорили в кулуарах, кому-то что-то пообещали, кого-то навестили на дому, посетовав, что времена страшные, преступность велика, а детки малые, так что... И на первом же заседании новоизбранного Народного собрания, сразу после избрания «правильного» (исключительно из «земледельцев») бюро, выяснилось, что 13 мандатов «получены с помощью незаконных махинаций».

«О ужас!» — вскричало бюро. «Ганьба!»[103] — вскричали комиссии, возглавляемые представителями БЗНС. И вследствие общего возмущения из парламента вылетели девять коммунистов и три демократа, а заодно и никому уже не нужный, но слишком часто ноющий о «моральных ценностях» престарелый Стоян Данев, якобы «обошедший кандидата от БЗНС с помощью подкупа избирателей» в одном из самых интеллигентных и зажиточных округов Софии, где профессор избирался уже 20 лет.

Апелляции, конечно, были поданы, но судьи тоже люди, у них жены, а жены боятся парней с дубинками, так что сами понимаете... Не мы такие, жизнь такая. «Ничего, мы справились, — смеялся шеф БЗНС. — Вместе нас много!» Отныне ему, главе не какого-то коалиционного, но «гомогенного», то есть без примеси «земледельческого», кабинета не мешало ничто.

И он публично заявил, что намерен «продолжать политику восстановления авторитета власти», наряду с «выполнением тяжелых условий мирного договора» проводя «глубокие социальные реформы в духе времени», призванные «окончательно оздоровить и укрепить болгарский государственный организм». Иными словами, Стамболийский собирался продвигать «крестьянскую революцию» — благо, что все нужные законы уже были написаны, и хотя с «Принципами» они никак не согласовывались, вполне могли согласоваться, если их соответствующим образом толковать.

Вот, например, закон о конфискации нечестно нажитых в войну богатств. Хороший закон, нужный, никто не спорит. Но поскольку всех ворюг сразу не накажешь, сперва пойдут те, кто не совсем понял ситуацию, а кто понял, с теми можно и обождать. И закон о сокращении раздутого аппарата тоже хорош — чиновников развелось слишком много. Но ведь кого выгонять, а кого оставлять на зарплате — исключительно дело властей. Никто не спорит? То-то. И опять же, реформа судов назрела, и льготы неимущим надо вводить, и село ограждать от эксплуатации, и еще куча бумаг, которые, сами понимаете, как дышло. Так шта... Вопросы есть?

Вопросов в основном не было. Что происходит, в полной мере понимали еще не все, но понимание понемногу приходило, и остаться на улице в разгар кризиса не хотел никто. Общественность притихла, однако проблем у победителей меньше не стало. При всех своих особенностях они, как и подобает революционерам первого поколения, стремились не воровать, но реально менять основы, — а с этим были проблемы. Мало того что после перекройки границ тяжкой головной болью стала проблема беженцев, число которых зашкалило за шесть процентов населения и пристроить которых было некуда, поскольку денег не хватало, деньги и вовсе неоткуда было брать.

В официально оккупированной стране высшей контрольной властью была Межсоюзная комиссия (делегаты Великобритании, Франции и Италии), представлявшая Репарационную комиссию. И хотя во внутреннюю политику она не лезла, контроль над всеми отраслями экономики был в ее компетенции, и чтобы с «режимом наибольшего благоприятствования» западным фирмам сбоев не случалось, комиссары бдили жестко. При этом они совершенно не думали об экономике какой-то там Болгарии — об инфляции и т.д. В страну стремительно вползали иностранные банки, ссудный процент летел к зениту, Европа открыто вела ситуацию к превращению страны в «табачную фабрику свободного мира», вкладывая деньги только в табак и скупая табак по ценам, которые сама же монопольно предлагала.

В результате крестьянин, волоча на себе основное бремя неизбежно растущих налогов и не получая от государства ни помощи, ни даже защиты, зверел, — и в этом медленном, но неуклонном озверении заключалась сила «земледельцев», противостоять которой на данном этапе не мог никто. Просто-напросто образованные «дети» выполняли неявный, на уровне коллективного подсознательного сформировавшийся заказ «отцов». Всё — на основе «Принципов». Никаких «либерализмов». Никаких «социализмов». Только «третий путь» — путь «вернувшего себе чувство достоинства» труженика на своей земле, свободно, но с ограничениями дарующего права всем, кто не кормит.

Строить свою Страну Оз, подмяв парламент, начали сразу. Уже в конце мая приняли закон о трудовой повинности; это была личная идея Стамболийского, определенная им как «основа обновительской политики». Суть, если отжать воду, проще пареной репы: обязательная трудовая повинность всех мужчин старше двадцати (на год) и женщин, кроме мусульманок, старше шестнадцати (на полгода), вне зависимости от состояния, образования и рода занятий. Кто не отбыл, поражен в правах, не имеет права выезда.

Формально это было сделано для «скорейшего преодоления разрухи», с важной оговоркой: «в первую очередь, на селе». Фактически же — было бесплатным батрачеством на крестьянских участках. В партийных инструкциях — разъяснение: «а также в целях перевоспитания в здоровой крестьянской среде». Отсюда и методика: казармы, четкая структура (отделы, ядра, четы, дружины, задруги), маршировки. И два часа после работы — изучение «Принципов». Плюс везде «слушатели», следящие за «разговорчиками».

Тут, правда, напряглись «великие силы». Сами по себе идеи Стамболийского, коль скоро он на дух не переносил «общественной собственности» и нещадно щемил коммунистов, их не волновали, но вот явная милитаризация общества, пусть и на трудовой лад, пугала соседей Болгарии, опасавшихся возрождения болгарской армии. А поскольку неприятности на Балканах победителям были совершенно не нужны, «крестьянского царя» одернули, и он слегка сдал назад: срок сократили, «соплякам и слюнтяям» назначили сумму «откупа», а профессуру, юристов и прочую «гнилую интеллигенцию» от обязаловки освободили вообще, при условии что они «не станут осуждать новые установления».

А новые установления, появляясь, шокировали многих. Ибо речь шла хоть и не об отмене (это ни-ни!), но пересмотре самого понятия «частная собственность», которое должно было совпадать «с требованиями достоинства и свободы человека в соответствии с его вкладом в копилку потребностей общества». Частная собственность, будучи «справедливо выравнена», должна была составить материальную основу «истинной демократии достоинства».

Перераспределять предполагалось «тотально, тремя тропами»: «между личностями» (тут мягко: пусть богатые слегка поделятся), «между сословиями» (а то ведь «услужающие» слишком зажрались), но главное — «между городом и селом», что предполагало перевод крестьянства в статус «главного сословия» и, следовательно, гегемона (экономического, а на основе этого — и политического). Иными словами, «дети» целились выполнить самое главное, пусть и не сформулированное требование «отцов».