Тот же курс Владимир Николаевич Дамсдорф продолжал и позже, уже в ранге главы МИД, ставя «сохранение баланса» и «устойчивость партнерства с центральными державами» превыше всего даже после заключения в 1902-м военной конвенции, казалось бы сблизившей интересы империи и княжества по максимуму.
Ситуация начала меняться лишь в мае 1906 года, когда после смерти «германофила» Дамсдорфа министром иностранных дел стал Александр Извольский, считавший важнейшей своей задачей максимальное сближение с Англией и сумевший-таки пробить выгодный для России договор о разграничении сфер влияния. В отличие от предшественника, Александр Петрович насчет Вены иллюзий не имел и укрепить положение империи на Балканах стремился, однако торопить события опасался.
Конечно, имея в «мягком подбрюшье Европы» две прочные точки опоры (черногорских Негошей, фактически сидевших на содержании у империи, и сербских «цареубийц» Карагеоргиевичей, которым пути назад просто не было), привязать покрепче еще и сильную Болгарию означало бы сделать империю абсолютным гегемоном Балкан, причем так, что с точки зрения международного права никакая Вена не имела бы оснований и пискнуть. И разумеется, простейшим вариантом было бы поддержать инициативы болгарского князя.
Однако МИД России возглавляли не мальчики в коротких штанишках, а профессионалы. Они прекрасно сознавали, что любые попытки пересмотреть балканский статус-кво чреваты самыми серьезными осложнениями, а международное право только тогда международное право, когда подкреплено силой. Россия же, проиграв в Маньчжурии и только-только выползая из передряг 1905 года, ни материально, ни морально не готова была к открытому конфликту.
А между тем в случае «возникновения осложнений» в связи с провозглашением болгарской независимости Петербург, дав согласие, автоматически вынужден был бы либо встать в конфликте на сторону Болгарии, либо, как писал Александр Извольский, «разом потерять плоды вековых усилий, тем самым утратив роль великой державы, в которой и состоит сущность России».
«Таким образом, — открыто заявлял Александр Петрович, — сколь бы ни был естественен для нас такой поступок, мы сейчас не должны, мы не можем предпринимать ничего такого, что привело бы нас к вооруженному столкновению с кем бы то ни было. Россия, прежде всего, нуждается в мире, нуждается в восстановлении своих сил после внешних и внутренних потрясений последних лет».
А потому, добавлял он, «основные черты нашей политики остаются неизменными: Россия по-прежнему не ищет никаких территориальных приобретений или особых выгод на балканском полуострове. Мы стремимся лишь к улучшению судьбы христианского населения Турции, к мирному развитию балканских государств и к сохранению статус-кво».
Так что в ответ на постоянные напоминания насчет «а может быть, уже?» с берегов Невы в Софию шли указания типа: «следует напомнить Станчову [...] разговор с ним в Петербурге и самым решительным образом объяснить ему, что при настоящих обстоятельствах провозглашение Королевства не может встретить с нашей стороны поддержки. Он должен понять, что последствия опрометчивого решения лягут всецело на ответственность Болгарии».
И окончательный вердикт Извольского: «Таким образом, твердо стою на том, и таково же мнение государя, что главная необходимость для нас сейчас сохранять Балканы в нынешнем состоянии, потребовав от Вены такого же поведения в отношении Боснии и Герцеговины».
В общем-то, здраво и разумно, и Александру Извольскому, как известно, удалось даже добиться от Австро-Венгрии принципиального согласия на признание независимости Болгарии, да только вся проблема заключалась в том, что Вена, понимая, что Россия не хочет открытой войны, совершенно не собиралась соблюдать данное слово, а Фердинанд, в свою очередь, категорически не собирался ждать. Вернее, готов был и подождать, но не разрешения России, а удобного момента для признания королевства.
Да и вообще (по Неклюдову): «Всегда согласный на исполнение половины программы с тем, чтобы со временем осуществить другую, он не мог идти против болгар, желавших достичь всего, не согласных ни на какие уступки и готовых пойти на всякий риск в уверенности, что и при полной неудаче им не дадут пропасть как народу и государству». Так что в любой момент могло произойти всё что угодно, был бы повод, — а в поводах, учитывая позицию «всей Софии», недостатка не было. Скажем, 30 августа (11 сентября) 1908 года в Стамбуле случился ставший позже знаменитым «инцидент Гешова».
Пустяк, в общем-то, дело житейское: всего-навсего Ивана Гешова, болгарского посланника, не пригласили на прием по случаю дня рождения султана, вполне справедливо сославшись на то, что статус представителя вассального князя не соответствует уровню мероприятия. Однако болгарская сторона, давно уже бившая копытом, с восторгом уцепилась, по словам премьер-министра Малинова, за «чудесный повод поднять энергично вопрос о независимости».
Гешова отозвали, турецкого комиссара попросили покинуть Болгарию, и общий накал слегка охладила только убедительная просьба князя «не горячиться и немного подождать», встреченная без всякого удовольствия, — но всего через месяц тот же Александр Малинов признался: «Не будь я уверен, что Фердинанд ничего не знал, я подумал бы, что он знал всё заранее. Однако он не мог знать о том, что еще не случилось. Остается лишь поражаться тончайшему чутью этой породистой гончей».
И действительно, никто, в том числе и князь Болгарии, не мог быть осведомлен о предстоящей через пару дней и согласованной в строжайшем секрете встрече министров иностранных дел России и Австро-Венгрии, куда Извольский вез пакет предложений, сформулированных самим государем, а уж тем паче о том, чем всё кончится.
С точки зрения логики и правовых норм эти предложения — так называемый меморандум Извольского — были хороши со всех сторон. Имея прекрасные контакты с Парижем, добившись оздоровления отношений с Лондоном и покончив со сложностями на Дальнем Востоке, Россия получила возможность спокойно и взаимовыгодно решать «балканский вопрос», тем паче что приход к власти «младотурок» встревожил Европу и Порта перестала быть «бедным дитем», которое грех обижать, а интерес Вены к Боснии и Герцеговине, где уже 20 лет стояли ее войска, ни для кого не был секретом.
Так что оставалось всего лишь, дав согласие на аннексию, добиться от Франца Иосифа достойных компенсаций. И это казалось вполне возможным, поскольку Рейх, без которого Вена идти ва-банк боялась, как раз в этот момент по уши увяз в клинче с Францией за Марокко. Об этом 2-3 (15-16) сентября 1908 года и шла речь на встрече Александра Извольского с венским коллегой Алоизом фон Эренталем, состоявшейся в замке Бухлау.
Взаимопонимание установили быстро, ударили по рукам, устно договорившись, что Россия поддержит «приобретение» Боснии и Герцеговины, а Австро-Венгрия взамен одобрит открытие проливов для ВМФ России и других черноморских государств. Дополнительно поговорили о «возмещениях» Турции, Сербии, Болгарии и Черногории, но особого внимания этому вопросу — как второстепенному — не уделили. О независимости Болгарии, насколько можно судить по опубликованным документам, не помянули вовсе и никаких бумаг не подписали, договорившись всё оформить на международной конференции, готовить которую (от своего и коллеги Эренталя имени) Извольский немедленно и отправился.
И поначалу всё получалось. Германия и Италия не возражали, заявив, что будут требовать компенсаций и для себя. Франция согласилась, но только если согласится и Лондон, в целом, по оценке Александра Нелидова, проявив «полное безразличие». А вот в Лондоне, где российский министр никак не ожидал сложностей, поскольку почву для визита готовил лично государь по семейным каналам, как раз и случился облом: тамошние мудрецы, затеяв игру с «младотурками», сообщили Извольскому, что «такой шаг несвоевременен, и вообще невозможен без согласия Порты».
В итоге, как увидите чуть ниже, рухнула вся конструкция. «За гостеприимными беседами в Бухлау, — ехидничает в мемуарах
Владимир Коковцев, тогдашний министр финансов империи, — наш умница Извольский разыграл эпизод из басни Крылова "Ворона и лисица", и далеко не в роли Лисицы». Хуже того, получив телеграмму из Лондона, взвился сам Петр Столыпин, оскорбленный тем, что государь и глава МИД готовя «комбинацию», оставили его за бортом. И в общем, был прав: пройди всё гладко — и победителей не судят, но гладко не прошло — и Россия оказалась в идиотском положении, представ перед всем миром и общественным мнением внутри самой империи лохом и терпилой.
Исходя из создавшихся условий, Петр Аркадьевич предложил срочный план. Пусть всё самое худшее уже случилось, и тем не менее, по его мнению, многое можно еще было отыграть назад, используя недовольство Белграда и, естественно, Стамбула, а также подтянув Софию и создав «пакт» для общего противодействия аннексии, что притормозило бы активность Вены и резко улучшило бы отношения России с Турцией, дав возможность решить вопрос о проливах совершенно законным путем.
Карикатура 1908 г. на тему боснийского кризиса
По большому счету, такой разворот в самом деле мог резко усилить позиции Петербурга на любых переговорах, однако Николай II от окончательного решения уклонился, заявив, что «лично пристыдит [короля] Эдуарда за такое бесчестное поведение [главы МИД] Грея», и разрешив Извольскому продолжать «бухлауский процесс». По поводу Болгарии и ее проблем вскользь мелькнуло нечто вроде «пусть погодят, не до них пока», — и начались длинные, в общем бессмысленные переговоры с венскими чиновниками второго эшелона, в ходе которых Петербург, не имея никакой четкой линии, без толку терял время.
