Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 4)

После этого в руководстве БРЦК начался разбор полетов на предмет «кто виноват?», временами переходивший в драки и, видимо, только Бог дал, что не в перестрелки. Слегка успокоившись, комитет на 80 процентов переформатировали и в конце октября приняли решение готовить старт на 1 мая 1876 года, учтя и исправив все ошибки. Страну разделили на четыре округа, «апостолам» предоставляли уже не роль «координаторов», а «диктаторские полномочия», взяли под контроль поставки оружия — в том числе изготовление знаменитых «черешневых» пушек.

Задоринок на сей раз не случилось, так что 14 апреля, собравшись в местечке Обориште, «апостолы» Четвертого (Пловдивского) округа пришли к выводу, что хрен зна, как у других, но у них всё готово — и центром восстания должен быть город Панагюриште, абсолютное большинство населения которого, включая женщин, так или иначе участвовало в подготовке. После этого все разошлись кто куда — в частности, некто Никола Станчев, внезапно сообразив, с каким огнем играет, пошел прямиком в управу, где как на духу рассказал властям, что, кто и когда. Так что оказалось, что начинать надо прямо сейчас.

20 апреля, за 10 дней до намеченного срока, к которому готовились все остальные, в городок Копривштице прибыла группа захвата, человек двадцать, из которых уйти живым посчастливилось только одному. В тот же день был дан сигнал, поднялись города Клисура и Панагюриште, а также десятки сел. Объявив о создании Временного правительства, Гиорги Бенковски — главный «апостол» Четвертого округа — разослал коллегам письма на тему «знаем, что рано, но как вышло, так вышло». И началось...

Четники

22 апреля в Панагюриште торжественно освятили знамя восстания. Мятеж волной катился к западу. Это уже была если не война, то, во всяком случае, нечто очень на нее похожее. Как выяснилось, «страшные абреки», если разобраться, вовсе не так уж страшны, как принято считать. Их сминали и резали поголовно, а по ходу дела частенько доставалось и помакам, при первых известиях о «мятеже неверных» инстинктивно схватившимся за оружие.

Правда, в других округах, никак такого не ожидавших, не заладилось. Под Тырново несколько отрядов, ушедших в горы, были быстро выслежены и перебиты. Под Сливеном всё кончилось за день, а во Враце и вовсе ничего не началось: уже зная детали происходящего, «апостолы» приказали волонтерам, как сказал бы старый Мендель Крик, «сделать ночь» и затаиться, а сами ушли от греха подальше. Но Пловдивщина реально пылала, и на подавление двинулись регулярные части, по дороге обрастая уцелевшими и очень злыми «мухаджирами», которых турецкие офицеры, брезгуя палачествовать, как правило, ставили в первые ряды, прикрывая ружейным и артиллерийским огнем.

«Спасая себя от недоброй славы, — напишет позже Захарий Стоянов, — турки, выпустив из клеток человекообразное зверье, навеки зарекомендовали себя негодяями». Как ни странно, в некоторой степени согласен с этим Ахмет-бей, один из офицеров штаба карателей: «Мы совершили ошибку. Нам претило пачкать руки — для этого, в конце концов, и существуют горцы, но, возьмись мы за дело сами, горя было бы меньше, наша совесть — спокойнее, и многое потом было бы иначе».

Впрочем, история не любит сослагания. Плохо вооруженному, почти не обученному ополчению противостояли регулярные войска и прошедшие кавказскую закалку башибузуки[2], в отличие от повстанцев регулярно получавшие все виды снабжения. Исход был очевиден. Уже 26 апреля пала Клисура, где победители, вопреки приказу турецких начальников, устроили дикую резню, причем в начале мая, после падения Панагюриште, Копривштицы и Перуштицы, оказалось, что в Клисуре вынужденные переселенцы только тренировались.

«Картина была самой душераздирающей, — писал Захарий Стоянов, чудом вырвавшийся из кольца. — Там белобородый старец падал в ноги хищному башибузуку, моля о пощаде [...] молодая мать бросалась на окровавленный нож, чтобы оставили в живых милого ее ребенка, — но бесчеловечная чалма, под которой виднелся человеческий образ, рубила и матерей, и детей...» Описывать детальнее не хочу — любителям хоррора Гугл в руки, читайте «Записки о болгарских восстаниях», — но факт есть факт: зверства настолько зашкалили, что в Перуштице за оружие взялись все, даже немногие жившие там помаки, сообразившие, что разбираться в деталях credo никто не намерен. Черкесы бежали в турецкий лагерь, а османский офицер сообщил в Пловдив, что в Перуштице «болгарских бандитов нет вовсе, село обороняют кадровые русские и сербские войска», прося подмоги.

Естественно, подкрепление прибыло, и оборона ополченцев рухнула. Болгары пытались спастись в церковных дворах, но меткие джигиты, вскарабкавшись на шелковицы, расстреливали людей, выцеливая детвору. Старушку-попадью, вышедшую с белым флагом просить турок принять капитуляцию, к бею не пропустили, порубив на куски. Трех уважаемых дедов — тоже. В итоге, когда турки всё же вмешались, оказалось, что поздно: последние патроны ополченцы потратили на жен и детей, а затем убили себя ятаганами.

«Самым гадким, — вспоминает тот же Ахмет-бей, — оказалось поведение кавказцев, когда они, ворвавшись в полную трупов церковь, тотчас принялись рыскать по карманам убитых. Одна из лежавших на полу женщин подняла голову и посмотрела на нас с Орхан-агой умоляющими глазами, но мы не успели ничего предпринять, как подскочивший черкес снес ей голову саблей».

Спустя пару дней — восстание уже практически угасло — судьбу Перуштицы разделило огромное село Батак, где за дело, не дожидаясь горцев, взялись помаки, после чего из трех тысяч христиан уцелели считаные единицы. Так что когда 17 мая у села Козлодуй на правом берегу Дуная с неплохо вооруженной четой в 220 стволов высадился Христо Ботев, это уже был фактически поход за смертью, в рамках уже не реальной, а информационной войны.

Сообщение «Мы идем, чтобы своей гибелью разбудить в Европе человеческие чувства» накануне переправы разослали по всем ведущим редакциям континента, и гибель Христо вместе с отрядом 20 мая стала по факту важнейшей политической победой разгромленного восстания. Статьи и очерки Ботева, до тех пор мало кого интересовавшие, вошли в моду, информацией о трагедиях Панагюриште, Перуштицы, Батака и почти трехсот сел, ставших могилой тридцати тысяч человек, из которых 25 тысяч не брали в руки оружия, запестрели первые полосы газет. По инициативе вставшей на дыбы России — «Русские своих не бросают!» — была создана Международная анкетная комиссия, целью которой стало обследование пострадавших районов Болгарии.

Стамбул, где на уровне министров тоже были шокированы многие, пытался как-то оправдываться, объясняя случившееся «эксцессами исполнителя», виновные в которых понесут наказание. Но звучало это неубедительно, да и никого уже не волновало, ибо дело было сделано.

Мировая общественность на какое-то время обрела смысл жизни в защите «бедных болгар», в громы и молнии включились светочи литературы — от Толстого, Достоевского и Тургенева до Гюго. «Болгарский вопрос» вышел на авансцену, став фактором мировой политики, а отношение среднестатистического болгарина к Порте, до тех пор вполне лояльное, сменилось тупой — на века — ненавистью, чего, собственно, и добивались Ботев с «апостолами», в узком кругу не скрывавшие, что на военную победу своими силами рассчитывать нельзя.

О предыстории Русско-турецкой войны 1877-1878 годов, одним из следствий которой стало, как известно, освобождение Болгарии, в рамках ликбеза говорить излишне. О серии досадных промахов и промедлений, в связи с которыми время было упущено и полный успех стал частичным (а блестящая победа если и не совсем поражением, то близко к тому), — тоже. Впрочем, фанфары все-таки гремели: как-никак, стояли в десятке километров от Стамбула. Вполне успешно подавили и попытки турецко-помакской партизанщины в северных регионах, и малую войну, устроенную в восточных Родопах черкесами, сознававшими, что пришло время держать ответ за всё.

Тут, правда, пришлось потрудиться. За бандами стояли англичане, и далеко не только в качестве спонсоров: верховным «эмиром» джигитов, лично руководившим их вылазками, стал Джеймс Сен-Клер, бывший британский консул в Варне, выдвинувший требование о передаче Турции районов проживания «мирного национального меньшинства», после чего СМИ Альбиона разразились страданиями в поддержку «национально-освободительного восстания балканских горцев против дикой славянской тирании».

Однако справились и с этим, причем даже без участия русских войск: теперь, когда у болгар тоже были оружие и мало-мальский боевой опыт, отряды еще не родившейся армии при полной поддержке населения быстро расставили точки над i, причем так обстоятельно, что горцы, бросив всё имущество, ушли через турецкий кордон.

Вот только всё это, более или менее легко решаемое, было даже не половинкой беды. Истинная беда общеизвестна: после громоподобного Сан-Стефано[3] великие державы, в пику России, обобрали уже утвержденную мирным договором Болгарию, постфактум нарисовав на карте расселения болгар невнятный «огрызок», к тому же формально входящий в состав Порты.

Всё остальное — южные регионы (со столицей в Пловдиве и специально изобретенным названием «Восточная Румелия») в статусе автономии и западные (Македонию) без всякого статуса — оставили Порте реально. В качестве пояснения прозвучало, что раз в Македонии никакого восстания не было, стало быть, там все всем довольны, — хотя реально восстания не было потому, что более двадцати тысяч македонцев ушли на войну в «центральную Болгарию».