Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 6)

И началась чехарда. Как бы ни работало правительство (а оно работало честно: добило турецкие и черкесские банды, наладило работу ведомств, повысило уровень дипломатических отношений с державами), либералы саботировали всё, цепляясь к самым мелочам. Так, «опаснейшей угрозой Конституции» объявили решение титуловать князя не «Ваша Светлость», а «Ваше Высочество», хотя сделано это было, чтобы выровнять статус монархии до европейского минимума. В знак протеста либеральные элиты развернули кампанию по отказу от уплаты налогов, и поскольку платить налоги никто не любит, к ноябрю в казну вместо планировавшихся 23 миллионов франков поступило, дай Бог, четверть этой суммы.

Это, впрочем, либералов не трогало. Полагая, что раз они не у дел, так и хрен с теми делами, они упивались склоками, интригами и «сливами». В ответ правительство пачками увольняло интриганов, а поскольку все госслужащие были с боевыми и подпольными заслугами, нестабильность только усугублялась, — тем паче, что в ситуации, когда налоги не были собраны, снижался и общий уровень жизни, ставшей хуже, чем при Османах.

В этом, естественно, либералы, забыв, что сбор налогов сорвали именно они, тоже обвиняли «антинародный кабинет». Так что когда в ноябре Великое собрание начало наконец работу, соотношение сил оказалось пять к одному в пользу либералов, и они немедленно отправили кабинет Бурмова в отставку. Хуже того, попытка князя убедить либеральных лидеров не назначать в правительство людей «с заслугами», но без элементарного образования окончилась так некрасиво, что Александр Баттенберг, несколько дней подумав, распустил только что избранный парламент как недееспособный.

Однако и это оказалось впустую. На следующих выборах либералы, денно и нощно вопившие о «попранной деспотом воле избирателей», естественно, получили еще больше голосов обидевшегося электората, и в апреле 1880 года князь выдал мандат на формирование кабинета их лидеру — относительно взвешенному Драгану Цанкову, которому — как бывшему католику — не доверяли ни Россия, ни иерархи. В связи с этим недоверием через полгода новоиспеченному премьеру пришлось уйти, сдав штурвал «бешеному» Петко Каравелову и став главой МВД. Однако и оттуда его выдавили, после чего крайне обиженный Цанков и выдал в одном из писем знаменитую фразу: «Если русские будут продолжать вести себя по отношению к Болгарии так, как ведут себя теперь, то болгары заявят: “Мы не хотим ни русского меда, ни русского жала"».

Впрочем, Каравелов, «враг всех тиранов мира», тоже отпускал в адрес России шпильки, причем они были порой и еще круче, — а при этом, на протяжении всего многомесячного безобразия, обе партии рассылали ходоков по посольствам, требуя от представителей держав повлиять на князя в ту или иную «правильную» сторону. Прежде всего, конечно, — к консулу России, но он, строго придерживаясь инструкций Петербурга, вмешиваться во внутренние дела отказывался, требуя, чтобы сами-сами учились искусству управлять, договариваться и не делать глупостей.

Зато посланцы Берлина, Лондона, а главное, Вены не разочаровывали никого. Имея инструкции понемногу создавать в охваченной пророссийской эйфорией новой стране «круг друзей», они всех привечали: за кого-то ходатайствовали перед князем, кому-то давали дельные советы, а то и сколько-то денег, еще кому-то — протекцию на визит к видным политикам своих столиц и т.д.

В итоге многие борцы за должность, очень обидевшись на Россию, «проявляющую безразличие к лучшим сынам Болгарии и первоочередным нуждам болгарского народа», — естественно, стенающего под игом «антинародной клики» консерваторов или либералов (нужное подчеркнуть), начали поговаривать о том, что русские слишком надменны, слишком деспотичны и не уважают юную демократию. Да и вообще, Болгария, если подумать, це Европа.

Впрочем, такие разговорчики звучали пока еще совсем негромко и от случая к случаю. Светом в окошке для становящихся на крыло политиков, тонко чувствовавших настроения масс, оставалась Россия, а основной проблемой всех вместе и каждого в отдельности — утверждение своего неповторимого «я». Пребывание у руля либералов, обещавших быстрое процветание и то, что «София станет вторым Берлином», вылилось в министерские «пятнашки», длиннющие дискуссии, яркие речи с трибун, сотни законопроектов и десятки судьбоносных законов, — но без всяких достижений.

В принципе, кое-что из задуманного было полезно и даже могло воплотиться в жизнь, если бы этим кто-то занимался, однако этим не занимался никто. После смены кабинета с работы выгнали всех чиновников, назначенных консерваторами, вернув на службу своих, ранее уволенных консерваторами. А поскольку в условиях кризиса госслужба была единственным источником твердого дохода, трудоустроить старались, в первую очередь, в наибольшей степени «своих» — самых надежных. В итоге быстро сформировавшаяся система «политических назначений», зависящих не от талантов и знаний претендента, а от его взглядов и, главное, лояльности шефу, привела к созданию «обойм», занятых в основном кулуарными битвами. Непосредственно же работой эти люди занимались даже не во вторую очередь, при том что стремление указать «навязанному иностранцами тирану» его место стало для либералов, даже самых вменяемых, то ли спортом, то ли навязчивой идеей.

Князь парировал наскоки холодно, с презрительной учтивостью. Министры зверели, парламентарии били друг дружке морды, чиновники, дожидаясь указаний, пили ракию и кофе. Короче говоря, страна — под злорадное хихиканье Стамбула — совершенно реально шаталась, и в конце концов, выдержав полный год такого бардака, князь Александр, при всей своей молодости, профессиональном хладнокровии и прусской выдержке, пришел к выводу, что выжить в такой ситуации Болгария не может.

Самое время вспомнить, что роль личности в истории никто не отменял. Князь Александр I был молод, амбициозен, воспитан в жестком корпоративно-аристократическом духе, и у него были планы, в связи с которыми болгарские реалии сперва сбили его с толку, а потом взбесили. Молодой князь писал тезке с брегов Невы длинные письма, жалуясь на то, что вверенным ему княжеством руководить невозможно из-за «просто до смешного либеральной Конституции».

При этом никаким таким уж «реакционером», как честили его либералы и (в будущем) многие историки, он, разумеется, не был. Парня воспитывали в духе уважения к прогрессивным идеям, вот только либерализм его был очень немецким, в духе Бисмарка. «Я хочу служить моей стране и моему народу как честный офицер, — писал он, — но я бы хотел, чтобы и мой парламент, если уж решение обговорено, голосовал бы как рота солдат, руководимая опытными фельдфебелями». А дальше шли просьбы про «Ja, ja»[5] насчет изменения Конституции.

В принципе, вполне понятно: найти общий язык со свеженькими пока еще в кавычках «политиками» князь не умел, поскольку категорически не умел общаться с разночинцами. Вот консерваторов — европейски образованных, тактичных и воспитанных, со связями и почтением к устоям — он понимал, и они его тоже понимали, но всерьез опереться на них, не слишком многочисленных и оторванных от масс, не получалось, тем паче что православные иерархи, составлявшие значительную часть консерваторов, иноверца не жаловали.

Александр Баттенберг

Царственный покровитель, однако, согласия на «подморозку» не давал, мягко разъясняя, что раз уж Конституция принята, ее надо уважать, а управленческий класс Болгарии только формируется, да и брать кадры, кроме как из «простолюдинов», неоткуда. И вообще, Mein lieber Sascha[6], ссора с либералами, пусть они хоть сто раз фрики, означает ссору с народом, а других болгар у меня для тебя нет, так что терпи и работай с фракциями, меняя статьи по буквочке; Бог даст, перемелется — мука будет. Не понимал, короче. Зато родня из Берлина и особенно из Вены, с которой бедолага советовался, как быть, всё понимала, рекомендовала «выскочкам» потачки не давать, а опираться на уважаемых людей, имеющих свой бизнес и связи в западных столицах.

Это вполне отвечало желаниям князя, но идти против добрых советов из Петербурга он, естественно, не мог. Однако грянуло 1 марта, и смерть Александра II изменила всё. Сразу же после похорон, в ходе которых «болгарский князь, по характеру холодный и закрытый для всех, кто не близок, плакал, не стесняясь слез», Баттенберг изложил свои горести Александру Александровичу, упирая на то, что вот такие же уроды в Софии у власти и, если их не пресечь, Болгарию ожидает «такая же анархия, как в Испании, с той только разницей, что испанские анархисты всё же происходят из образованных слоев культурной страны».

Излишне говорить, что новый «хозяин земли Русской», всякого рода нигилистов ненавидевший, «балаболкам» не доверявший, демократию не любивший, зато «пагубного влияния» болгарских либералов на российских вполне обоснованно опасавшийся, балканского коллегу выслушал с полным вниманием и задумки его одобрил, пообещав оказать любую необходимую помощь. Далее воодушевленный донельзя Баттенберг, возвращаясь домой, заехал сперва в Берлин к дядюшке Вильгельму, а затем — в Вену к дядюшке Францу Иосифу и в обеих столицах получил полное одобрение, с единственной просьбой сохранить согласие дядюшек в тайне.