Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 39)

Как видите, честно, и никаких возможностей переломить ситуацию, особенно после неформального прибытия на Адрианопольщину греческих волонтеров, позволивших туркам перебросить под Битоль пополнения, не просматривалось. «Повсюду идет резня мирного населения, — обобщал данные западной, сочувствовавшей Порте прессы "Русский вестник", — на которое обрушивается гнев турецких войск и башибузуков, мстящих за свои неудачи по отношению к четам поголовною бойней христианских женщин и детей, осквернением церквей, вешанием православных священников едва ль не поголовно, а болгарских учителей — всех подряд».

Не перегиб ли? Нет, не похоже, потому что так говорили хором — что в России, что в Европе. Даже с поправкой на то, что газетчики во все времена не прочь что-то «замылить», а что-то сгустить, в данном случае преувеличения если и случались, то не часто. Некому было заказывать предвзятые статьи, да и Владимир Теплов, беспристрастность которого как свидетеля общепризнана, по итогам констатировал: «Возложенное на турецкие войска дело беспощадного разорения славянских земель было исполнено ими чисто, и цветущий доселе край был обращен в пустыню».

И тем не менее ни в августе, ни в сентябре бои не затухали; край горел, турки несли потери, но продолжаться вечно это не могло. 29 сентября (по старому стилю) Генеральный штаб восстания направил болгарскому правительству «Письмо № 534», требуя немедленного вооруженного вмешательства «в соответствии с известными нам и вам договоренностями». Представителей Организации во главе с Борисом Сарафовым немедленно принял новый премьер-министр Рачо Петров, сменивший ушедшего профессора Данева (у этой отставки своя важная подоплека, но об этом позже). Сам убежденный «македонист», он встретил гостей очень радушно и показал им ультиматумы Белграда, Афин и Бухареста, открытым текстом предупреждавших, что «при любом случае явного вмешательства Болгарии в дела Турции всеми силами поддержат Высокую Порту».

Удар был страшен. Сарафов, услышав всё это, «покачнулся, как от удара кинжалом». Стоит сказать, что премьер, предъявляя секретные документы, заранее попросил не пытаться его переубеждать, пояснив, что такова воля князя. После этого 2 октября штаб восстания официально объявил о прекращении борьбы и роспуске отрядов, возложив на воевод, которые не пожелают подчиниться, «полную ответственность за все последствия и за их личную судьбу». Большинство подчинилось, но около двух десятков особо буйных сражались еще более месяца, и окончательно стычки прекратились лишь в начале ноября.

«Во всей моей жизни, — записал в дневнике генерал Петров, — никогда, даже когда до долгу и личным убеждениям приходилось в трибунале приговаривать к смерти уважаемых мною людей, не было мне так тяжко и горестно, как во время того разговора. Македония погибала, от меня ждали помощи и не хотели понимать, что обстоятельства изменились, а между тем я ведь мог рассказать им далеко не всё». И это правда. Всего за несколько месяцев обстоятельства изменились, но далеко не всё можно было озвучить...

И вновь, как после Апреля и Горной Джумаи, предположения инициаторов восстания в какой-то степени оправдались. Резня оказалась такой масштабной, что его величество обыватель всея Европы вздрогнул и возопил. К тому же турецкое сравнение македонцев с бурами как обоснование зверств, попав в СМИ, взбесило англичан. Общественное мнение вздыбилось. В Англии, Италии, Франции, даже в Японии и Эфиопии проводились митинги, благотворители собирали средства для помощи «Новоболгарии», волонтеры везли в «зону АТО» то необходимое, без чего не может жить и воевать человек.

По ходу, правда, делались и политические гешефты: кто-то что-то половинил, кто-то пользовался случаем нарастить популярность, а протестантские и католические миссионеры, волной хлынув на пепелища, агитировали болгар «порвать с восточной схизмой», обещая покровительство, — и, как писал в то время Владимир Теплов, «под влиянием турецких насилий, желая иметь себе заступников, крестьянское население целыми массами переходит в католичество».

Разумеется, помогала и Россия. Там тоже собирали деньги, формировали команды волонтеров, медиков и т.д., а о добровольцах, успевших повоевать за правое дело, и говорить излишне. Однако на высших политических уровнях всё оценивалось иначе. Вопреки мнению решительно всех экспертов, от консулов до ученых-балканистов и просто очевидцев, попавшему в прессу и вполне разделяемому общественностью, сводившемуся к тому, что «восстание питалось местными источниками, ибо сознание необходимости борьбы с турецкой властью проникло глубоко в массу христианского населения», официальный Петербург высказался в ином ключе. Дословно было сделано следующее заявление: «Единство Порты не ставится под сомнение, Македония является неотъемлемой ее частью. Главной причиной беспорядков и столь большой крови стала злоумышленная агитация Комитетов, которые возбуждают беспорядки и препятствуют проведению Его Величеством султаном реформ, предложенных в рамках "Венского процесса" и вполне устраивающих христианское население трех вилайетов». Для самых тупых последовало дополнительное разъяснение Владимира Дамсдорфа в середине августа: «Мы не скрываем своей глубокой озабоченности происходящими в Македонии событиями, но полагаем главной задачей предотвратить всякую возможность быть втянутыми в происходящую распрю каким-либо непосредственным активным действием. Все стремления наши должны быть направлены к достижению умиротворения на Балканском полуострове».

Холодно, цинично, без всякого внимания к желаниям повстанцев и пролитой крови. Вопреки многим предварительным договоренностям (устным, а потому ничего не значившим), но с внутренней логикой, полностью соответствующей моменту. Хотя, в принципе, еще за полгода до того на Неве не считали напрочь исключенным вариант разрешить Софии повоевать за «третью сестрицу», тем паче что в этом были едины практически все ни в чем другом не согласные секторы болгарского политикума: и «русофилы» премьер-министра Стояна Данева, и «русофобы» Димитра Петкова, политического наследника Стамболова, и даже насквозь «провенский» Васил Радославов, — ну и, безусловно, лично Его Высочество, болгар как таковых презиравший, но мечтавший быть великим, всенародно уважаемым и независимым правителем большого, доминирующего на Балканах государства.

Во многом именно этими соображениями (помимо того, что только Петербург мог лоббировать льготные парижские кредиты) объяснялся и «русофильский восторг» начала XX века: Австро-Венгрия хотела стабильности либо усиления роли послушных Обреновичей, а вот Россия, напротив, считала желательным набрать влияние в регионе, и логичнее всего добиться этого можно было, расшатав «балканский домик» по максимуму.

А при таких условиях почему не попытаться поиграть? Тем паче что в ответ на подписание Веной военной конвенции с румынами, зарившимися на весь север Болгарии и Варну, превратившей Бухарест в сателлита, Болгария подписала похожую, но равноправную конвенцию с Петербургом. Короче говоря, согласно мемуарам Джорджа Бьюкенена, британского представителя в Софии, «князь Фердинанд еще весной 1903 года всерьез предполагал вероятность войны с Турцией, рассчитывая на обширную помощь России».

Разумеется, в соседних с Болгарией «столичках» прекрасно понимали, что воссоединение «сестриц» будет означать появление в регионе вполне реального гегемона. Даже более чем реального. В начале 1903 года Александр Обренович, не утерпев, сделал кайзеру Австро-Венгрии интересное предложение: пока не поздно, создать против «болгарского милитаризма» коалицию «миролюбивых сил» в составе Сербии, Румынии и Порты (а можно и Черногории, князя Николу он обещал взять на себя). Естественно, всё это под крышей глубокоуважаемой Вены.

Мудрый Франц Иосиф, однако, идею белградского клиента отверг, заявив, что стремится к сохранению мира и спокойствия на Балканах. Поскольку, согласно конвенциям, он лишен права вмешаться, если и Россия не вмешается открыто (зато Россия, если турки нападут первыми или в разборки влезут румыны, напротив, имеет право вмешаться, — а без прямого вмешательства Дунайской империи болгары даже без России порвут коалицию, всю вместе и каждого в отдельности, как тузик грелку), то кончится всё не так, как хочет молодой друг, но совсем наоборот.

В такой позиции тоже была логика: в Вене не хотели ни сколько-нибудь значительных славянских успехов, способных поджечь Боснию и Герцеговину, на которые зарились Габсбурги, а то и Хорватию, ни — упаси Боже! — большой войны, в которой все шансы были бы у альянса Софии и Петербурга (ибо Берлин, без которого Вена всерьез биться уже побаивалась, был занят играми с Лондоном за раздел Африки, а за Софией и Петербургом маячил Париж с неограниченными кредитами и вечной готовностью чем угодно нагадить «проклятым бошам»). Да и просто хаоса под боком тоже не хотели.

А между тем хаос был более чем вероятен, потому что на низком старте стояли все местные авторитеты. Правда, Александр Обренович уже лежал в могиле, но в вопросе о Македонии «новая Сербия» была ничем не лучше «старой». Белград заверял Турцию, что в случае войны между Турцией и Болгарией Сербия останется нейтральной, а если болгары начнут одолевать, сербская армия (вместе с черногорской) ударит им в тыл.