Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 41)

Короче говоря, пропало всё, — а главное, пропала вера. Державы, посочувствовав и подбросив «гуманитарку», от вмешательства отказались. Не помогла и София, при том что уж в ее-то поддержке не сомневался никто. Теперь же никто не сомневался в том, что «Фердинанд слил», и никто не хотел задуматься о том, почему случилось именно так и никак иначе.

Впрочем, вернее было бы сказать, что не сомневался никто из «внутренних», то есть полевых командиров. Политическое же руководство, сидевшее в Софии, кое-что соображая, предпочитало не рубить сплеча, ибо, если без эмоций, Фердинанд, очень хотевший решить проблему «третьей сестрицы» в свою пользу, в отличие от курбаши[54], умел просчитывать варианты.

В отличие от «революционеров», как отмечал Анатолий Неклюдов, посол в Софии, «желавших достичь всего и не согласных ни на какие уступки», Фердинанд был «склонен по характеру своему к более осторожному поступлению и согласен был бы на исполнение половины программы с тем, чтобы со временем осуществить и другую». «Болгары готовы пойти на больший риск в уверенности, что и при полной неудаче им не дадут пропасть как народу и государству, — писал Неклюдов. — Фердинанд, не будучи вовсе уверен в подобной "стихийной" устойчивости своего трона, гораздо менее склонен к риску и бесповоротным решениям».

То есть умница и хитрюга Фердинанд, сознавая, что поспешность нужна при ловле блох, а политика — искусство возможного, считал, что жить следует по средствам, и действовал соответственно. К тому же, имея очень широкие связи в Петербурге (а кое-кому в министерствах и доплачивая), князь располагал точной информацией о положении дел в Маньчжурии и сознавал, что в ситуации, когда включились личные интересы, на реальную помощь империи рассчитывать не приходится.

Да и появление на политической сцене Карагеоргиевичей, ушедших от Австро-Венгрии к России, вынуждало от конфронтации с Белградом переходить к некоему конструктиву, — так что в 1904-м по просьбе Петербурга был заключен секретный сербско-болгарский договор, и вопрос о разделе османских владений на Балканах оказался замороженным на уровне Мюрцштегского соглашения. Временно, конечно, — «никогда» никто не сказал, но...

Но в Организации, на уровне руководства, начался разброд, а вслед за тем и раскол на почве дискуссии на вечные темы: «кто виноват?», «что делать?» и «камо грядеши?», — и тут, как выяснилось, компромиссы исключались. «Внешние» — политики и теоретики — из кожи вон лезли, пытаясь разъяснить воеводам, что у Софии были веские основания не вмешаться в события, а винтовка решает не всё. Однако воеводы, заслуженные, но политически, мягко говоря, малограмотные и очень обиженные, искали «измену». А кто ищет, известное дело, всегда найдет.

В результате, поскольку в далекую Россию полевые командиры по привычке верили, все собаки повисли на «предателях-перерожденцах», «болгарских политиканах» и лично «немце Фердинанде, продавшем Македонию и нас за два мешка турецких золотых». Аргументы не работали, эмоции бурлили, соратники и побратимы, съевшие вместе не один пуд соли, закрывавшие, случалось, друг друга от пуль, смотрели друг на друга волками. И после полутора лет нарастания напряженности, на общем съезде Организации (в 1905-м, в Рильском монастыре, святом для каждого македонского болгарина месте), — прорвало.

«Верховисты», политический авторитет которых доселе был непререкаем, предложив вполне здравую программу: опираясь на помощь Софии, готовить новое восстание, а до того, для вида признав «Мюрцштегский сговор», вести «малую войну», столкнулись не просто с непониманием. Все их предложения, не глядя на аргументы и факты, «левые» встречали «с яростным ожесточением, словно имея дело с турками».

Больше того, авторитетнейшие курбаши Яне Санданский и Христо Чернопеев, к тому времени путем жесточайшего «ночного террора» взявшие под полный контроль ячейки Организации в Сярском и Струмицком революционных округах, открыто заявили, что устали от политиков и намерены отныне жить своим умом. То есть, строго говоря, — умом своего главного идеолога, «тесняка» Димо Чернопеева, марксистские формулы которого они, конечно, до конца не понимали, но выбирали сердцем.

Если коротко, суть их взглядов была в следующем: никакого, хотя бы и на словах, признания «Мюрцштега», никакого сотрудничества с Софией, пока там монархия, да и потом, как говорится, будем посмотреть, а главная цель — автономная республика, пусть и в составе Турции, если Стамбулу хватит мозгов «признать македонских славян народом с особым литературным языком» и переформатировать Порту в федерацию. А что касается самой Организации, так баста! Никакого подчинения «сверху донизу», полная децентрализация и выборность на уровне «автономных революционных округов». И вообще: «Человек всегда должен бороться. Раб — за свободу, свободный — за совершенство!».

На более чем здравые замечания Бориса Сарафова и других патриархов движения, доказывавших, что, дескать, такой путь — это путь в никуда, а такие «реформы» превратят Организацию, скажем так, в «содружество независимых гопников» и «сделают невозможным даже само физическое выживание македонского народа», Санданский ответил открытым обвинением в «сливе восстания по заказу Софии», добавив, что за такое «семи смертей на каждого мало».

В итоге, видя такое дело, «правые» решили, чтобы вовсе не расколоть «общее дело», идти на уступки, и Организация по факту распалась на две плохо понимающие друг дружку группировки. Однако не помогло. Метастазы ушли слишком глубоко, и год спустя, окончательно отстреляв в зоне своего влияния всех несогласных и установив там режим типа перуанского «Сендеро люминосо»[55], Яне Санданский официально объявил о разрыве с Организацией и приговорил ее лидеров к смерти за «слив» Илинденского восстания. Те, правда, к истерикам привыкшие и по уши загруженные организацией «малой войны», вновь понемногу разгоравшейся в Македонии, на приговор внимания не обратили, сочтя его неумной шуткой. А зря: 28 ноября 1907 года «левые» боевики — в рамках, разумеется, «борьбы за совершенство» — расстреляли легендарных Бориса Сарафова и Ивана Гарванова, практически обезглавив «силовой блок» поколения отцов-основателей.

Шок был страшный: впервые за годы существования ВМОРО «брат поднял руку на брата», и в марте 1908-го «левые» были официально объявлены «раскольниками», а воевода Тане Николов, один из самых знаменитых боевиков Балкан, главком действующих чет и близкий друг Сарафова, поклялся отомстить за Бориса, «как только приговор мерзавцу будет вынесен законным судом Организации». Началась война, затянувшаяся на полтора десятка лет.

А между тем 10 июня 1908 года грянула Младотурецкая революция, на которую «правые» особого внимания не обратили (мол, турки есть турки, хоть молодые, хоть старые), зато «левые» приняли ее с восторгом. Санданский распустил чету, сложил оружие и объявил, что с революционной Турцией он воевать не будет, а будет строить «автономную

Македонию», и основал Народную федеративную партию (НФП), тесно связанную с социал-демократами и «турецки ми братьями».

«Внутренние правые», со своей стороны, пользуясь случаем и позволением, создали Союз болгарских конституционных клубов, но от братания с «серыми волками» категорически воздержались. А «внешние правые» приговорили Санданского к смерти за «братоубийства и измену общему делу», и 24 сентября 1908-го лично воевода Николов, имея на руках окончательную бумагу, расстрелял «изменника» в одном из салоникских отелей. Мишень, правда, выжила, потеряв двух суперменов из личной охраны, но первым, что сказал раненый, придя в себя, было: «Тане? Значит, всё. Рано или поздно меня убьют. Нет смысла прятаться, будем просто жить».

И он жил, неуклонно идя вперед путем, который раз и навсегда определил как правильный, и в апреле 1909-го, когда султан Абдул-Хамид II отстранил «младотурок» от власти, вместе с Христо Чернопеевым, ближайшим другом и единомышленником, вновь созвал чету для похода на Стамбул, в итоге которого с самодержавием в Порте было покончено навсегда.

Впрочем, конфетно-букетный период с Портой продлился недолго. В полной мере отыграв лозунг федерализма в качестве «морковки» для болгарских, греческих, сербских, армянских и арабских «осликов», «младотурки», укрепившись, дали задний ход и объявили, что Порта была, есть и останется унитарной. А кому не нравится — «чемодан — вокзал — София». Или Афины. Или Белград. Или — это для армян — куда угодно. Всем, кто не уедет: цыц. Вопросы есть?

У марксистов вопросов не было: по их мнению, какая угодно, но «революционная» Турция котировалась выше «застойно-реакционной» Болгарии, и Санданского они обрабатывали именно в таком ключе, а Яне им доверял. Ему такой разворот «борьбы за совершенство», конечно, не понравился, но, как вспоминали близкие друзья, «Яне просто не мог поверить в это. Раз за разом он уверял, больше себя, чем окружающих, что происходит нечто ошибочное, и ошибка будет исправлена, как только в Стамбуле поймут, что происходит».

А вот у многих других вопросы очень даже возникли, и ряды «левых» начали редеть. В декабре 1909-го покинул ряды НФП и перешел на нелегальное положение даже Христо Чернопеев, написав из подполья несколько гневных писем Санданскому, в которых призывал его «опомниться и прекратить преступное сотрудничество с "младотурками", уже показавшими свою гнилую суть». Однако Яне молчал, а турки взамен не закрывали его партию, и не закрыли даже в 1910-м, когда знаменитый Талаат-паша, проведя через меджлис отмену «Закона о содружествах», принятого в период эйфории, уже официально запретил «национальные клубы».