Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 2)

Раньше о чем-то в этом роде и заикаться было опасно, а теперь стало можно, и 3 апреля 1860 года во время пасхального богослужения в столичной болгарской церкви епископ Илларион Макариопольский, как положено, помянув султана, не помянул имени Вселенского Патриарха — и никаких последствий, хотя Патриархия тотчас пожаловалась властям, не последовало. Типа, «разбирайтесь сами».

К слову, вполне логично: разногласия в рамках ручного православного клира Порту тревожили значительно меньше, чем появление протестантских, а еще более — католических миссионеров, ненавязчиво пропагандировавших «западные ценности», и даже достаточно успешно: в Болгарии возникло движение за унию с Римом, поддержанное многими интеллектуалами во главе с Драганом Цанковым.

Для запрета выхода Болгарской Церкви из-под юрисдикции Константинополя не имелось никаких формальных оснований, но тенденция все-таки тревожила, и султанское правительство вело себя предельно аккуратно, не говоря ни «да», ни «нет», но самим фактом молчания давая болгарским иерархам понять, что в принципе не возражает. Значительно активнее возражала Россия, имевшая давние и прочные связи с Константинопольской Патриархией, да и вообще всякие новации не одобрявшая, однако со временем, особенно после Крымской войны, понемногу начала смягчаться и политика Петербурга. Наиболее разумные дипломаты и эксперты по Балканам постепенно, максимально тактично докладывали царю и Синоду, что никакой беды от помощи болгарским «батям» не будет, ибо от Патриархии в Стамбуле, предельно лояльной Порте, всё равно пользы с гулькин хвост. А вот чорбаджиев, ориентирующихся на Россию, такое отношение обижает, если вообще не отталкивает в ряды «западников».

В конце концов о благоприятном для болгар решении вопроса начал мягко ходатайствовать и граф Николай Игнатьев — посол Российской империи в Порте и вообще редкостная умница, после чего греческим назначенцам в Болгарии стало неуютно. Их, конечно, не били, не обижали, но создали атмосферу такого морального дискомфорта, что они сами стремились уехать, оставляя приходы и должности местным клирикам, а 28 февраля (по старому стилю) 1870 года султан подписал фирман об учреждении экзархата, то есть автономной — а фактически самостоятельной — Болгарской Церкви, главу которой — «наместника» — должны были избирать высшие местные иерархи, а Патриарх Константинопольский — только формально утверждать. Естественно, Патриархия крайне рассердилась, экзархата не признала, избранного в 1872-м экзарха Антима I не утвердила, а болгарских батюшек вообще объявила «раскольниками», но поскольку последнее слово было за султаном, а султан всё подписал, мнение греков даже не приняли к сведению.

Но Церковь Церковью, а по ходу дела из активистов протеста оформлялось и политическое движение с оттенком национализма, а также с прицелом на социальные перемены. Это было эхо модных в тогдашней Европе веяний, что и неудивительно. В Болгарии, так уж вышло, ни своей аристократии, ни своего дворянства не было уже много веков, элиты ее формировались из зажиточных крестьян и выходцев из сел, получивших максимально добротное образование. И они, желая состояться, фрондировали — хотя, конечно, по-разному. Те, кто из семей побогаче, учились в Европе, в университетах Франции и Германии, становясь понемногу, скажем так, «западниками». Возвращаясь домой, они пополняли ряды «лояльно протестующих»: устраивались на госслужбу, на рожон не лезли, но в рамках возможного поддерживали инициативы Его Величества. Молодежь попроще грызла гранит наук в российских вузах и ориентировалась на Россию — в духе славянофильства и народничества, поскольку самодержавие не воспринимала. Эти, как правило, отучившись и нахватавшись, домой не спешили, а оседали в эмиграции, примериваясь к практическим делам, чтобы решать вопросы, не дожидаясь милостей от султана. В основном, конечно, с прицелом на Россию, но поскольку Санкт-Петербург такие инициативы не одобрял еще со времен Ипсиланти, подчас впадали в отчаяние (тот же Драган Цанков, уйдя в католичество, горестно писал: «Только слепые не могут отличить истинно христианского дела римской пропаганды от истинно дьявольского дела панславизма и панэллинизма»), а потом каялись и опять разворачивались в сторону России, надеясь, что там передумают.

Как и всегда, большинство ограничивалось спорами в кофейнях, но кое-кто шел дальше. Например, в 1862-м в Бухаресте несколько зажиточных торговцев, получив небольшой российский грант, основали кружок, именуемый «Добродетельной дружиной». Упаси Боже, ничего чересчур, просто разработка концепции для предъявления российскому МИД. Правда, первый вариант — идею единого болгаро-сербского государства с белградскими Обреновичами во главе — спонсор забраковал (Обреновичи, холуи Вены, на брегах Невы не котировались), зато «вариант Б» — болгаро-турецкая дуалистическая монархия во главе с турецким султаном под эгидой России — понравился.

Проект одобрили, грант продлили, сообщив: «Понадобитесь — позовем», на чем всё и затихло. А на авансцену вышли другие люди, куда более решительные, типа Георгия Саввы Раковского, именуемого еще и Предтечей. В ранней юности он был активистом борьбы за церковную реформу, потом — в Крымскую — одним из основателей Тайного общества, поддерживающего Россию. Затем жил в Австрии, публиковал в газетах антиосманские статьи. Когда его по требованию турок депортировали, переехал в Россию, обивал пороги, ища поддержки. Не найдя, уехал в Сербию и там наконец эту поддержку нашел — слегка от сербского правительства, но в основном от австрийской разведки, заприметившей упрямого и потенциально ценного болгарина и теперь, когда к Вене у Стамбула претензий быть не могло, решившей его поддержать. Болтологией он не увлекался, был поклонником Мадзини и сторонником «прямого действия», считая, что добиться независимости может только сам народ и только в том случае, если народу будет вокруг кого объединяться. В практическом плане — искал деньги, собирал политически активную молодежь, формировал четы — повстанческие отряды — и засылал их за Дунай, пребывая в уверенности, что народ отзовется.

А народ никак не отзывался. Восхищался, слагал песни о славных гайдуках — Панайоте Хитове, Филиппе Тотю, Стефане Караджа, Хаджи Димитре, но и только, так что четам раз за разом приходилось, побузив, уходить обратно. В связи с этим Раковский пришел к выводу, что к вопросу нужно подходить системно, но не успел: чахотка, вечный бич разночинцев, помешала, и продолжать его дело пришлось уже парням из той самой политически активной молодежи.

А парни были серьезные. Не слабее российских народников, с которыми, к слову, кое-кто из них (как, скажем, Стефан Стамболов, о котором позже будем говорить много) был и связан, и дружен. Понемногу выдвинулся и лидер — Любен Каравелов, выпускник Московского университета, теоретик, публицист и очень толковый организатор. Кстати, это он, наряду с Петко Катрановым, был прообразом Инсарова из тургеневского «Накануне». Живя в Москве, Каравелов неустанно писал, рассказывая российской общественности о «балканской сестрице», заинтересовал этим самые широкие слои, и это само по себе было много. Но литературного творчества активисту не хватало, и он с удостоверением корреспондента «Московских ведомостей» отправился в Белград, где принялся формировать чету.

Естественно, его депортировали, и он какое-то время нащупывал контакты в Австрии, а весной 1869 года осел в Бухаресте, где познакомился с еще одним харизматиком — Василом Кунчевым (позывной «Левски»). С этого момента работа вышла на качественно иной, куда более конкретный уровень. В отличие от Дюбена — скорее теоретика, по натуре склонного к рефлексии, — Васил, человек с реальным боевым опытом, фанат идей Раковского, попробовавший себя в четах и разочаровавшийся в этой методике, имел практический склад ума и железную хватку.

Васил Кунчев (Левски)

Так что очень скоро их тандем (вернее, трио, потому что был еще и Христо Ботев, друг Васила) заработал с точностью метронома. В том же 1869-м в Бухаресте состоялось учредительное собрание Болгарского революционного центрального комитета (БРЦК), с места в карьер объявившего себя «Временным правительством Болгарии», эмиссары которого вскоре создали в самой Болгарии подпольную «Внутреннюю революционную организацию», взявшую курс на подготовку всенародного восстания.

Ну а чуть позже, когда возникло несколько десятков ячеек, на общем собрании комитета, состоявшемся весной 1872 года, были приняты его программа (автор — Каравелов, ставший главой БРЦК) и устав (автор — Левски, высший военный руководитель будущих событий). Эти документы были уже предельно конкретны, цель определялась четко: «путем всеобщей революции произвести коренное преобразование нынешней государственной деспотически-тиранической системы, заменив ее демократической республикой». А в смысле тактики указывалось, что все разногласия между «западниками» и «русофилами» будут улажены после достижения главной цели — независимости.

И на том — к делу. Каравелов изыскивал средства, формировал общественное мнение, а Левски, перейдя Дунай, создавал сеть «первичек» — первичных ячеек комитета — и делал это очень удачно аж до тех пор, пока не случилось то, от чего ни одно подполье, сколь бы искусный конспиратор его ни возглавлял, не застраховано. 22 сентября (по старому стилю) 1872 года один из «апостолов», Димитр Обштий, организовал налет на турецкую почтовую карету. Сделано это было вопреки прямому запрету Левски — слишком большая сумма перевозилась, и Димитр решил, что удача всё спишет. Но не свезло...