Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 17)

Вместе с тем на рассмотрение представили две не анонсированные ранее «европейские» кандидатуры, по всем признакам подходящие Гатчине: Александра, герцога Ольденбургского, близкого родственника Романовых, и Вальдемара Датского, родного племянника государя и брата принцессы Уэльской, к Берлину (а значит, и к Вене) относившегося весьма прохладно. Теперь всё было в воле государя: один его кивок — и вопрос был бы улажен устраивающим всех компромиссом.

Однако последствия отказа по тому кандидату, которого царь предлагал как единственного, а тем более «дерзкого» предложения своих кандидатур, с ним не согласованных, зная нрав государя, несложно было предсказать. Оба принца запросили мнение дяди, а затем, поблагодарив, отказались принять престол, предложенный «незаконным» Собранием, причем Вальдемар ссылался на запрет отца, уже зная, что избран князем Болгарии под именем Владимира II. А вслед за тем стало известно и об утверждении Александром Александровичем «заключительной ноты» Каульбарса.

Дипломатические отношения между Россией и Болгарией были разорваны.

По инициативе России — и надолго.

И вот казалось бы: крохотная, очень отсталая страна, еще даже не совсем страна, а так, полуфабрикат, — а конфликт вокруг нее сдвинул слои воистину тектонические, из разряда тех, что откликаются на «Ау!» спустя много лет, но страшно. Хотя можно сказать, что первые трещины пошли сразу. «Линия Гирса», которой Александр Александрович так гордился, считая (и, в общем, правильно считая) «Союз Трех императоров» гарантией внешнеполитической стабильности России, рухнула.

Горшки в отношениях с Австро-Венгрией побились вдребезги, доверие к Рейху тоже поколебалось, ибо при всем том, что Бисмарк «высоко оценивал мудрость суверена в болгарском вопросе», никакой реальной поддержки Берлин восточному союзнику так и не оказал. Именно в это время в Гатчине впервые задумались о возможности сближения с Францией, а значит, в перспективе, и с Англией.

В Софии, впрочем, на такие высоты не воспаряли. Там были свои проблемы, аккурат по размерам Болгарии. Разрыв с Россией был фактически триумфом тех, кто экономически ориентировался на Вену и Берлин, хотя на уровне сознания это, естественно, оформлялось как «патриотизм», отрицавший примирение. И если самого Стамболова это в какой-то степени тревожило, то верхушка политикума в целом склонна была прислушиваться к мнению Васила Радославова, автора «дубинного террора».

Этот факт, к слову сказать, тоже тревожил «первого регента», и куда больше, чем разлад с империей. Однако главнейшей задачей повестки дня было как можно скорее подыскать монарха, поскольку без вершины карточный домик мог «поползти» и развалиться, тем паче что в условиях политического кризиса, когда некому было поставить подпись под документами высшего уровня, иностранные банки прикрыли кредиты, и приходилось повышать налоги, что не способствовало сохранению стабильности.

То есть «что делать в первую очередь?» было очевидно. Сложности начинались с «как?». Монархи все-таки на рынке не продаются и в канаве не валяются, а система европейской безопасности пусть не идеально, но функционировала, и формула «при полном согласии всех и с утверждением Портой» считалась незыблемой. А Россия — это понимали все — ни на кого ею не рекомендованного согласия не даст. Да и с Парижем и Лондоном тоже были сложности: «месье» не поддержали бы ничего хотя бы в малой степени выгодного Берлину, а «сэры» по-прежнему ставили на «милого Сандро», дожидаясь момента, когда он станет единственным вариантом. В связи с этим и в столицах «концерта», при всем их желании, рассчитывать на что-то путное не приходилось.

Ничего удивительного, что внутренняя политика превратилась в сплошной крик с переходом на выяснение отношений и выдвижением самых причудливых вариантов. Кто-то заикнулся о республике. Его высмеяли, пояснив, что партнеры не поймут — вплоть до интервенции. Сам «первый регент» через очень доверенных людей, в строгой тайне, закинул удочки в Стамбул, напомнив туркам старую (еще «доапрельских» времен) эмигрантскую идею «двуединой монархии». Типа, если Австро-Венгрия лучше просто Австрии, то почему не подумать о «Болгаро-Порте»?

«Подумать можно, — ответили турки, — но, увы, нереализуемо». Раньше надо было думать — желательно не задницей, а нынче поздно. Рыбка задом не плывет, и «концерт» никогда не допустит. А вот насчет того, что дружба лучше «недружбы», можно и поговорить, но не прямо сейчас, а когда решите свои дела дома, — и, к слову, лучшим свидетельством добрых намерений будет, если София перестанет будоражить досадную, всем мешающую проблему Македонии.

В итоге в декабре в Европу послали ходоков от парламента, самых «европейских» и уважаемых. Формально — для консультаций в основных столицах насчет вероятных путей разрешения «болгарского кризиса», но фактически (на авось) — в надежде все-таки получить рекомендации по основному вопросу. Стамболов считал это столь важным и срочным, что инструкции его, в дальнейшем всё более эмоциональные, даже не оформлялись в парламентские формулировки. Просто и открыто: «Хоть из дерева, хоть из камня, но чтобы князя ты мне нашел, дурного, горбатого, какого угодно, а то мы тут все перебьем друг друга».

Но всё тщетно... Разве что в Лондоне как бы невзначай помянули, что вот, мол, есть у нас на примете замечательный парень — зовут Александр, фамилия Баттенберг, по-болгарски свободно говорит, — если нравится, благоволите! Но такой вариант, особенно с учетом позиции Гатчины, пройти не мог никак, да и в Лондоне это понимали, в связи с чем чуть позже, уже в апреле, «тетушка Вики» посоветовала «милому Сандро» еще раз отречься от престола, уже официально и при нотариусе, что он и сделал.

В общем, единственным — хоть каким-то — результатом тура по Европе стало как бы случайное (но на деле хорошо организованное интересантом и его приятелями) знакомство софийских политиков с молодым и голодным, а потому готовым на всё австрийским поручиком Фердинандом Саксен-Кобург-Готским, сразу взявшим быка за рога: дескать, готов «взять на себя тяжкий труд ввести Болгарию в Европу» и лучше меня на свете просто никого нет. А что до рекомендаций, мол, так я сам по себе, ни от кого, но только скажите «да» — и всё будет: и «тетушка Вики» одобрит, и «дядюшка Вилли», и «дядюшка Францль», и кузена Сандро тоже беру на себя.

На самом деле всё было не совсем так. Даже совсем не так. Был Ферди не без достоинств, всерьез увлекался науками, и знатен был Ферди заоблачно, в родстве состоя решительно со всей Европой. Вот только «вся Европа» — узенький, в общем-то, семейный круг — считала нагловатого, с детства трусоватого и жеманного парня, к тому же бисексуала, что тогда официально не поощрялось, уродом в семье. Так что сообщение его всем дядям и тетям сразу после встречи с ничего не обещавшими болгарами — «Мне сделали предложение, прошу благословить» — понимания не встретило.

«Нет и нет, — телеграфировала Вдова утром 16 декабря премьер-министру лорду Солсбери. — Фифи совсем не подходит, даже для болгар, слишком эксцентричен и женственен». Через сутки она уже просто потребовала: «Важно, чтобы стало широко известно, что я и мое семейство не имеем ничего общего с абсурдными претензиями этого моего глупого молодого кузена».

Примерно в том же духе, только короче, высказался и кайзер Вильгельм, сообщив Бисмарку, что молодой Ferkel (поросенок), видимо, уже не знает, где брать деньги, если охмуряет «балканских крестьян». А «гатчинский узник», видевший претендента-инициативника лишь однажды, на своей коронации, и с тех пор вообще за человека не считавший, отлил в бронзе: «Кандидатура столь же комичная, как и лицо. Кокотка с маникюром, прости Господи». И только Франц Иосиф в беседе с графом Кальноки буркнул нечто типа: передайте, что со службы отпущу, но на нашу поддержку, пока не покажет, что всё серьезно, пусть не рассчитывает.

Принц Фердинанд Саксен-Кобург-Готский

Впрочем, сам Ферди всё о себе знал и совершенно не стеснялся; в одном из писем, собранных им в книге «Советы сыну», всё сказано вполне откровенно: «Я был большим лгуном, фальшивее и лукавее всех, по этой причине смог перехитрить самых тонких спекулянтов и самые хитрые коронованные головы». Но тем не менее другого кандидата действительно не было и не предвиделось даже в намеке, и Стамболов приказал начать переговоры, потому что лодку уже несло.

Разумеется, ситуация позволяла «первому регенту» не особо оглядываться на законы, и он не оглядывался. Виновницей всех бед и невзгод определили Россию, «русофильские» газеты закрыли, «русофобским» — дали карт-бланш на всё. Памятники, правда, не крушили (не было их еще), но вспоминать о роли империи в войне за независимость хотя и не запрещалось, но настоятельно не рекомендовалось. Допустимо было писать и говорить об этом разве что вскользь, но лучше — о «победе болгар с некоторой помощью союзников».

Такие же указания дали учителям и священникам. Аппарат шерстили, увольняя всех, кто работал при «оккупантах». Армию по указанию военного министра Данаила Николаева, убежденного «баттенбержца», чистили со щелоком, отправляя в отставку уроженцев северных областей, кроме тех, за кого ручался лично кто-то из регентов или премьер. Вакансии заполняли румелийцами (боявшимися, что Пловдивщину сольют), македонцами (обиженными, что Македонию сдали) и вчерашними юнкерами, не имевшими вообще никаких связей с Россией.