Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 16)

С юридической точки зрения — безупречно, однако в жизни это означало, что Стамболову придется уйти с авансцены, куда, как он прекрасно понимал, ему уже никогда не позволят вернуться, а это для «болгарского Бисмарка», как его вскоре начали величать европейские СМИ, было совершенно неприемлемо. Вне власти он себя не мыслил, власть свою понимал как абсолютную, и уже успел сделать всё, чтобы так оно и было. Сава Муткуров, упустивший свой шанс стать «болгарским Барьосом», слепо подчинялся другу и родичу, голос же Каравелова равнялся нулю, ибо два всегда больше одного, — в связи с чем «бешеный Петко» вскоре подал в отставку, а его место занял некто Георгий Живков, послушный пудель «первого регента».

Таким образом, с точки зрения Стамболова, «неопределенный срок» был категорически невозможен даже в том случае (на такой вариант Каульбарс мог согласиться), если бы его Регентский совет оставался бы у власти. Для проведения не просто выборов, а выборов в нужном режиме были созданы все условия. Явно прорусская подкладка августовского переворота плюс вероятность потерять Румелию в случае его успеха шокировали многих, включая «умеренных русофилов», лозунг «Никогда больше!» стал популярен, и под эту сурдинку в стране откуда ни возьмись зазвучало: «България за себе си», то есть «Болгария для Болгарии».

Молодые люди в бараньих шапках, надвинутых на лоб, с шарфами на пол-лица рыскали по улицам, высматривая, подслушивая и хватая всех, кто проявлял сочувствие к перевороту или был известен активным «русофильством», избивая их затем дубинами и бросая на пустырях. Зачастую врывались и в дома — нужными адресами они располагали — и крушили всё. Поймать их полиция никак не могла, даже если оказывалась рядом, и хотя официально власть «ничего не знала», но все знали, что за хлопцами стоит лично премьер-министр Васил Радославов, не скрывавший, что, на его взгляд, «больных русофилией надо лечить обухом». Сам же Стамболов, якобы бывший не в курсе, в ответ на какой-то запрос четко ответил: «Мне об этом ничего не известно. Но я не принадлежу к числу фарисействующих политиков. Когда, согласно моему внутреннему убеждению, можно что-либо сделать для спасения Отечества, я делаю, хоть это и запрещено законом».

Такая методика работы с избирателями была весьма эффективна в смысле тактики: самые буйные становились очень тихи и осторожны. Но затягивать ее, разумеется, возможным не представлялось — а значит, ни откладывать выборы надолго, ни, как требовал Каульбарс, «прекратить преследования» не выходило.

Короче говоря, по всему получалось так, что Россия, избавившись от Баттенберга, получает «Баттенберга в квадрате» (ибо популярного и жесткого), вполне готового сотрудничать, но не беспрекословно, а на своих условиях, что государя категорически не устраивало. Ничьей в этой партии он не признавал, тем более что Стамболов не проявил готовности и беспрекословно принять (еще одно обязательное условие!) российского претендента на престол — Николая Дадиани, светлейшего князя Мингрельского. Хотя кандидатуру Гатчина подобрала по всем статьям идеальную.

Судите сами. Православный, древнейшего рода, уступивший, правда, императору право управления княжеством, но титулярно — монарх, европеец до мозга костей, любезен, блестяще образован (Сорбонна!), миллионер, лучший друг покойного наследника Николая Александровича и близкий друг государя, боготворившего старшего брата, герой Русско-турецкой войны, ходивший в сабельные рубки, да к тому же убежденный либерал с уклоном влево аж до легкого прудонизма[23] ... Казалось бы, персона безупречная. И тем не менее Стамболову она не подходила. Во-первых, как говорилось в его ближнем кругу, князь считался «слишком русским, чересчур русским, до кости русским»; во-вторых, Дадиани, будучи в родстве-свойстве-приятельстве со всеми аристократами России, не имел никаких родственных связей на Западе, то есть — никакой «многовекторности» и никакого «баланса». Так что претендент был оценен как «азиатский князек, европейскому обществу не подходящий; в Болгарии не годится даже в великие конюхи».

В такой обстановке Каульбарс, ездивший по стране с агитацией за российского кандидата, видя, что народ взвинчен, а к серьезным людям, на которых он рассчитывал, сразу после его отъезда (наружка велась откровенно до наглости) являются хлопцы в масках, 29 сентября официально объявил неизбежные уже выборы незаконными, призвав болгар «осознать братские чувства России», а неофициально — вскрыл конверт с «секретными» инструкциями.

Его агенты встретились с авторитетными ветеранами войны, известными пророссийскими симпатиями, пригласили попить кофе молодых офицеров-«русофилов» из провинциальных гарнизонов, в перевороте не участвовавших (и, благо чины незначительны, под колпак охранки не попавших), и призвали их «послужить русскому делу». Никто, в принципе, не возражал, однако парни резонно отметили, что если уж у старших, аж Софию захвативших, не получилось, то у них и подавно не выйдет, поскольку ничего не подготовлено, да и ни сил нет, ни авторитета в войсках еще не набрали. «Ничего, — отвечали агенты, — вы только начните, а что будет дальше, сами увидите. Да и перед тем кое-что произойдет. Русское слово — твердое слово».

И действительно, 12(24) октября столицы «концерта» были уведомлены о том, что два клипера Черноморской эскадры уже следуют к болгарскому побережью «для исполнения задач, представляющих для интересов России особую важность». А на следующий день на рейде Варны встал клипер «Забияка», до отказа набитый морской пехотой, после чего Регентский совет принял решение перенести выборы на три дня.

Но и только. В ответ на обеспокоенные вопросы друзей и предупреждения Муткурова — дескать, нет полной уверенности, что армия станет стрелять по русским, — «первый регент», в порядке жеста доброй воли выпустив из тюрьмы всех участников августовского путча, ответил: «Этого достаточно. Будем сильными, и они не посмеют. Бьют только слабых». Он повторил то же самое 17(29) октября, когда на варненском рейде к «Забияке» присоединился (уже покруче) «Память Меркурия». На следующий день по всей Болгарии открылись избирательные участки.

Это был очень нервный день. Парни с дубинками дежурили на участках, расправляясь со всеми, хоть слегка похожими на «зрадников»[24]. На улицах, вопя речовки с проклятиями в адрес России и государя, бесновались хорошо организованные толпы, по ходу закидавшие помидорами здание российского представительства и спалившие имперский триколор. На ультимативное требование Каульбарса пресечь безобразия премьер Радославов ответил, что дела по фактам хулиганства уже возбуждены, но использовать силу против народа, реализующего свое право на митинги, правительство не вправе, а если Россия, никакого понятия о демократии не имеющая, этого не понимает, то ей же хуже.

Николаю Васильевичу оставалось только предупредить, что своих подданных болгары, конечно, могут тиранить как хотят, но первый же случай насилия над подданными России станет основанием для разрыва дипломатических отношений, и срочно запросить ответ царя, до какой степени может он располагать своими полномочиями. Ответа не было, что по умолчанию означало: «в полной мере», — и в нескольких городах начались демонстрации против регентов, а 22 октября (3 ноября) поднялся гарнизон Сливена и через два дня — гарнизон Бургаса.

Однако высадки, твердо обещанной романтичным летёхам[25] «доброжелателями», не имевшими полномочий обещать, не случилось: командующий эскадрой не получил «добро». Оба мятежа захлебнулись, практически не начавшись, волнения в Перуштице и Яворове свирепо подавили, а на изумленный запрос Каульбарса по поводу подкрепления Гатчина сообщила: «По моему мнению, это невозможно», пояснив (уже после Бургаса), что «Болгария, освобожденная по воле моего августейшего отца, не может никоим образом быть оккупирована русскими войсками».

Насколько можно понять, Александр Александрович режиссировал очередную «балканскую оперетку» всего лишь как жесткое предупреждение, — но, судя по всему, плохо понимал, с кем имеет дело. Теперь, когда слабость «военной оппозиции» стала очевидна, а высадка десанта, которого в Софии всё же опасались, так и не состоялась, авторитет «Давида, восставшего против Голиафа» стал непререкаем. Никаких заявлений по поводу «недружественных жестов» сделано не было, но 24 октября (5 ноября) в Пловдиве «неизвестные в масках» спокойно, на глазах у полиции избили сотрудника российского генерального консульства Небольсина.

Естественно, Николай Каульбарс потребовал объяснений, не получил их и 8 ноября вместе с персоналом агентства покинул страну. Напоследок он заявил, что «отныне российское правительство не находит возможным поддерживать сношения с болгарским правительством как с утратившим доверие России», на что «первый регент», холодно отметив, что в политике сложно иметь дело с истериками, уведомил непосредственно Гатчину, что «интересы России будут учтены и кандидатуру князя Мингрелии представят Собранию».

Слово он сдержал. Вопрос об избрании «православного черкеса» вынесли на обсуждение, но до голосования дело не дошло: то, что грузины никак не черкесы, многие депутаты не знали, но знали, что Николай Давидович — уроженец Кавказа, смугл и горбонос, то есть вылитый черкес, а всё, хоть сколько-то напоминающее о черкесах, в Болгарии вызывало совершенно конкретную реакцию, и вопрос улетел с повестки дня сам собой.