Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 161)

И ровно так же рассуждал тов. Брежнев. Он, в конце концов, приехал в Софию сразу же — еще и месяца не прошло — после первого, пока еще на уровне глав МИД, этапа совещания по европейской безопасности, на которое Москва ставила очень многое. Теперь речь шла о старте настоящих переговоров, трудных и долгих (они, как известно, завершились только в 1975-м, в Хельсинки), и при таком раскладе реализация идеи шестнадцатой республики как минимум перечеркнула бы весь проект «разрядки».

Короче говоря, эпоха грез о «земшарной Республике Советов» прошла, пришло время сурового прагматизма, — и тов. Живков (уж кем-кем, а наивным юношей он не был ни на стотинку) это прекрасно понимал, заранее (и в 1963-м, и в 1973-м) зная, что дело не выгорит. Но, прекрасно разбираясь в логике Москвы, он понимал и другое.

Не будем забывать, что к власти Тато пришел во времена, мягко говоря, непростые. Развеселые эксперименты предшественников, руливших экономикой по наитию, довели очень небогатую страну до края. Без преувеличений. К 1961-му Болгария стала банкротом настолько, что пришлось вывозить в СССР двадцать тонн брусков с клеймом из золотого запаса Болгарии, — и кстати, хотя тов. Живков, заведуя тогда партией, отношение к этому имел очень даже опосредованное (в этом был властен тов. Югов), собак позже вешали именно на Тато. Типа, одной собакой больше, не убудет.

А между тем, учитывая известный романтизм Никиты Сергеевича, сыграв на сентиментальных чувствах, попросившись в состав и получив отказ, можно было, сокрушенно поохав, просить чего-нибудь более реального, типа льготных кредитов или реструктуризации долгов, заведомо зная, что уж тут-то, чтобы вовсе не обидеть, пойдут навстречу. И пошли — как тов. Хрущев, запустивший в отношениях с Софией режим максимального благоприятствования, так и, после его ухода, тов. Брежнев, в этом смысле ничуть не менее идеалист.

Вот вам и те самые «другие вопросы». Вот вам и «поговорим, как с болгарами» (которые, в отличие от чехов, не просто просились, но и подготовили все документы). Вот вам, наконец, и причина того, что документ «публиковать нецелесообразно»: а зачем дразнить гусей, если всё равно ясно, что проект не для реализации? Зато...

Зато начиная с осени 1973-го тов. Живков и его эмиссары ездили в Кремль, не говоря уж о московских министерствах и ведомствах, включая Госплан, на равных правах с руководством республик и областей СССР и притом без их обязанностей — на льготных основаниях. Нефть шла в Болгарию по внутренним ценам, срок возвращения долгов определялся по принципу: «Не парьтесь, хлопцы, будет — отдадите... Ну, теперь за Шипку!». О всякого рода технике, станках, угле, рудах и т.д. и говорить не приходится.

Итог известен: «золотой век». Огромный советский рынок глотал — причем не по «внутренним», а по «сбалансированным внешним» ценам — всё, что производила страна: табак, сигареты, овощи (свежие и в консервах), духи и прочую косметику, а затем, когда были построены заводы, — электроинструменты и многое другое. Причем, заметьте, это был рынок неприхотливый, подбиравший и то, что не было востребовано на Западе.

Так что уже к концу 70-х уровень жизни в Болгарии взлетел. Совсем еще недавно одна из беднейших, сугубо аграрных стран Европы, отсталая даже по меркам Греции... И вдруг, как грибы после дождя, — особнячки о двух-трех этажах (особенно на селе), личные авто, переставшие быть предметом роскоши, и т.д. Не говоря уж об «ординарных» социальных гарантиях — в полном соответствии с тезисом Тато, прозвучавшим 13 июля 1963 года: «Давайте без болтовни. Народ понимает социализм и суверенитет так: было бы что есть, чтобы жить. Вот что такое суверенитет — счастье и благоденствие народа. Мы работаем для народа, а не для формы».

В общем (это не мои оценки и не коммунистические — это, на минуточку, сам Гельмут Коль), «надо признать, Болгария — единственная страна советского блока, на которую социалистический эксперимент в значительной степени повлиял положительно в экономическом плане». А то, что (добавлю от себя) после 1989 года болгарские уже не товарищи всё созданное за годы социализма со свистом прогадили и разворовали, вопрос интересный, но вне данной темы.

Так что, выслушивая под конец жизни обвинения в «предательстве», старенький тов. Живков только хмыкал, неизменно отвечая, что «всё это ложь не только пошлая, но и абсурдная... Одно дело — традиционная русско-болгарская дружба, и совсем другое — национальная идентичность и суверенитет Болгарии, которые для меня всегда были священны».

Однако добавлял: «В любой добровольной межгосударственной общности неизбежна некая степень самоограничения, то есть какого-то ограничения суверенитета каждого члена. Всем приходится голосовать за невыгодные решения во имя более важных интересов общности, жертвовать ради общности частью своего суверенитета. И чем меньше государства, чем беднее, тем большую часть суверенитета они теряют. Вопрос лишь в том, что маленькие и бедные получают взамен. Думаю, что Европейский Союз — отличный тому пример...».

Итак, Тато руководил. Год за годом. Жестко и умело. Честно соблюдая «контракт» с народом, и народ честность ценил. Благо, было что ценить и кроме честности: по сравнению с недавним прошлым, жили шикарно, как раньше не смели и мечтать, а это компенсировало отсутствие всяческих буржуазных свобод. Сам Желю Желев, будущий президент Болгарии, а в те времена официальный главный «диссидент напоказ», отмечал, что «в стране не было ни восстаний, ни политических стачек, ни студенческих демонстраций, потому что населению это было не нужно».

Жить становилось всё лучше и веселее, наука, культура, спорт расцветали, у молодежи были перспективы — и никаких диссидентов. Вернее, были, конечно, для красоты, но эти «вольтерьянцы» — несколько старых оппозиционеров, десяток поэтов, юмористов и философов — в основном паслись при дворе (как Евтушенко или Вознесенский в СССР). Иногда в Кремле аж волновались: а не идет ли Тато путем Чаушеску, с которым, кстати, близко дружил, и в 1971-м осторожный тов. Суслов даже поднимал вопрос о «надежности». Но тов. Живков быстро показал, что он хороший.

Что еще? Церковь? Она имела свои льготы, свои земли, свои монастыри и семинарии, ей никто ничего не запрещал, кроме того, что не рекомендовалось и остальным, и она, не требуя лишнего, пела осанну. Вечно недовольные турки? Имели свою нишу, в которую никто не лез, и не мелькали. Эмигранты? Эти, конечно, шумели, но тоже в меру, а если зарывались, отлаженная как часы безпека находила способы заткнуть навсегда или припугнуть.

В общем, «низы» жили обычной, вполне подходившей им жизнью. Не выживали, а именно жили: строили выполнимые планы, добивались желаемого, а те, кто очень хотел командовать, пробивались в партию — благо, железобетонных заборов не было. И своей, отдельной жизнью жили «верхи».

Тут Тато вообще проявил себя гроссмейстером, доведя искусство ротации кадров до бриллиантового блеска. Чтобы удержаться надолго, надо было явить уникальную преданность, но и тогда, зарвавшись, вполне можно было улететь, как бы предан ни был. Без интриг, конечно, не обходилось, но по горизонтали, и тов. Живков это даже одобрял, внимательно отслеживая впрок: в 1977-м по его указанию из партии вылетели почти 39 тысяч товарищей, на которых накопился компромат, что опять-таки порадовало народ. А вертикаль зависела от Кремля, на который был завязан лично Тато, и любая попытка навести мосты завершалась — быстро «по секрету» — пышными проводами на пенсию.

Особо тщательно генсек тасовал силовиков: обстоятельно, скрупулезно, отставляя при первом сомнении или хотя бы намеке на оное. Без пощады. Не глядя на заслуги. Скажем, Ангел Солаков, бравший в 1965-м «бешеного» Цвятко Анева, слетел — по просьбе тов. Андропова и с ведома тов. Живкова — за прослушку ряда софийских коллег. Ибо не отказался, а стало быть, выслуживается перед Кремлем.

Правда, этот Ангел к тому же имел контакты особого рода с футбольными фанатами, что тоже вызывало подозрения, а вдобавок повадился, как историк по образованию, объяснять советским гостям, что «Россия далеко не всегда была на стороне Болгарии». В итоге, выслушав из уст Тато страшное: «Ты, маньяк, похоже, вообразил, что можешь формировать политику партии. А может, ты вообще антисоветский элемент?» — он вылетел на пенсию в самом цветущем возрасте и еще мог считать, что легко отделался. Как и его преемник Цанев (тоже, к слову, Ангел), в политику не влезавший вовсе, наладивший сеть агентов на половине шарика, но ставший чересчур своим на Лубянке. Даже не по своей вине — как отказать тов. Андропову? — но это не зачлось. Собрали ворох компрометирующих бумаг — в сущности, мелких (распределение служебных квартир не по очередности и т.п.), нашли грехи резидентской юности (внебрачный сынишка в США), — и в деревню, к тетке, в глушь, под Каварну, за «использование служебного положения в целях личной выгоды и нарушение коммунистической морали».

Короче говоря, идеальные кандидатуры тов. Живков подыскивал долго — и в 1973-м наконец нашел. Главой МВД на долгие 15 лет стал Димитр Стоянов, верный Тато настолько, что после замечаний шефа у него «дрожали руки». А в кресло шефа безпеки плотно сел Григор Шопов — «оперативник от Бога, гений разведки, безупречно преданный ЦК, но еще больше лично Живкову».