Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 154)

На всю эту катавасию Москва, таких инструкций не дававшая, смотрела с некоторым удивлением, но не без удовольствия. Во-первых, потому, что теперь именно СССР становился единственным импортером технологий и обученных кадров в Болгарию, а во-вторых, некоторое количество осужденных специалистов, имевших очень высокую квалификацию, было затребовано в Советский Союз (для отбывания срока «в особо строгих условиях») и, не доехав до Колымы, осело в «шарашках», где, если верить мемуарам, жилось относительно неплохо и уж всяко лучше, чем в «Белене».

И всё бы славно: «вредителей» устранили, студенты на Север поехали, — но отстраивать, организовывать, налаживать нужно было прямо сейчас, а у «красного директората», даром что никто уже не мешал, всё равно получалось «как всегда». Люди старались, не спали сутками, срывали горло на планерках, лично митинговали на стройках и даже не брезговали собственноручно рыть котлованы, — а с каменным цветком всё равно были проблемы, в какой-нибудь Чехословакии, Польше или Венгрии более или менее решаемые, но в совсем еще крестьянско-сырьевой Болгарии — никак.

Оставалось надеяться на «старшего брата». Причем по всем статьям: кредиты, оборудование, всяческая документация, еще раз кредиты, специалисты, опять кредиты и т.д. А поскольку Москва не отказывала, это становилось доброй традицией. «Они откровенно заявляют, — докладывал тов. Молотову тов. Бодров, посол в Софии, — что без наших ресурсов им не справиться с задачами, которые они хотят поставить в пятилетнем плане, и дают понять, что в этом случае моральная ответственность будет лежать на Советском Союзе».

К слову сказать, это было написано еще в сентябре 1948 года, когда экономикой рулил тов. Костов и ситуация не считалась критической. А в пятидесятые стал о еще забавнее. «Без вашей полной и постоянной помощи, — совершенно честно признавался тов. Бодрову тов. Червенков, — мы, конечно, погибнем от голода и холода. Разумеется, и в этом случае Болгария поймет, что на то есть какие-то важные причины, и останется верным другом СССР, но ведь если мы погибнем, в цепи братских стран возникнет брешь, а это облегчит путь врагам».

Это не было лукавством, это говорилось абсолютно искренне, и ясно, что при таком подходе отказать Москва просто не могла. Она давала всё, не требуя отдачи, а взамен София в ответ на любые, даже в самом сослагательном тоне высказанные и не очень обязательные пожелания в плане политики щелкала каблуками и тотчас начинала исполнять. И всем было удобно.

Однако репрессии репрессиями, а следовало как-то организовать систему управления, чтобы винтики крутились. А заодно и подумать о народе, для начала хотя бы в лице его лучших представителей, олицетворяющих народные массы, пришедшие наконец к народной власти. В конце концов, кадры, успешно прошедшие через выматывающую нервы эпоху поисков «врага с партийным билетом», были исполнительны, как хорошо смазанные револьверы, и нуждались в поощрении, тем паче что ведь и в самом деле пахали на износ.

Начали структурировать управленческую вертикаль. Поскольку не умели, а нужно было быстро и при этом ни советский, ни «монархо-фашистский» опыт не годились, пошли по принципу «новое есть хорошо забытое старое», взяв за основу традиции Порты. Ввели «кадровые списки», разделившие всех служащих, как партийных, так и государственных, на «категории», строжайше определив набор (негласный, конечно) льгот и привилегий, положенных каждой. Это (по замыслу, поскольку продвигать предполагалось соразмерно успехам) сулило принятым в «систему» — за смекалку, трудоспособность и умную инициативу — возможность быстрой и успешной карьеры, а стало быть, и благосостояния, но лишь при условии послушания и эффективных результатов. И в общем не сказать, что глупо, но...

Но жесткая замкнутость и негласность системы вопреки задумке порождали у чиновников чувство принадлежности к некоему клану, что, в свою очередь, вселяло в выдвиженцев, вчера еще обычных партийцев, ощущение избранности, такого себе превосходства перед товарищами, которых «олимпийцы» не сочли достойными. Не говоря уж о страхе разгневать «олимпийцев» и всё потерять, а также, естественно, готовности на всё, лишь бы хоть на шажок продвинуться к вершине. А продвинувшись, естественно, подтягивали родню и односельчан. И тут уже было не до опасных инициатив — тут важнее было ловить ветер.

И знаете... Давайте не судить строго. Представьте себя на месте этих «государственных людей первого призыва», зачастую почти неграмотных (или малограмотных), без профессии, без навыков работать с людьми, взлетевших внезапно (благодаря даже не партизанскому прошлому, а внезапному исчезновению людей более заслуженных), щедро наделенных «эго» и маявшихся комплексами...

На мой взгляд, не сломаться в новых условиях этим людям было куда сложнее, чем бегая под огнем жандармов или получая по зубам в царских застенках. Там, в конце концов, терять им было нечего, проигрывали они, в крайнем случае, всего лишь свою жизнь, которой цена была грош, зато в случае выигрыша (а ставка была на «зеро») срывали банк. А здесь фишка уже легла куда надо, выигрыш состоялся, и очень даже было что терять.

В стране, где уровень жизни колебался между бедностью и нищетой, льготы и привилегии согласно «кадровым спискам» обеспечивали всё, о чем даже не мечталось, и раз удержаться можно было только став очень послушным, очень мало кто пер буром, независимо от того, что думал. Исключения, конечно, случались, но редко, зато битва за место под солнцем очень быстро становилась смыслом новой жизни.

Подчас доходило до смешного — до чистой воды местничества, с подробным регламентом «правильной рассадки на приемах, мест на парадах, в сообщениях СМИ», вот только совсем не смешно. Ибо такие, казалось бы, мелочи определяли для нижестоящих, менее посвященных, реальный вес шефа в иерархии, а стоило нижестоящим усомниться, они становились менее лояльны, если вообще не начинали интриговать.

Побочным следствием такой схемы, ясное дело, стала быстро растущая закрытость «верхов» от «низов». Официально ведь новые руководители были всего лишь «первыми среди равных», просто лучше снабжавшимися, потому что ответственность выше (да они и сами поначалу так думали, и незачем было вселять в умы рядовых партийцев и прочего населения смуту). И...

И как ни странно, на самых «верхах», где всё это видели, процессу не радовались. «The Game of Thrones»[195] — это само собой, тут головы летят только так, но все-таки в софийских эмпиреях сидели люди идейные, всерьез мечтавшие строить государство всеобщего благоденствия, чтобы никто не ушел обиженным. И даже сам тов. Червенков — не в официальных докладах, а в кулуарах и на отдыхе — высказывался в том духе, что «порча человеческого материала» налицо и нужно принимать какие-то меры, «иначе социализма не построим».

Вот только ничего от тов. Червенкова уже не зависело. В Болгарии он мог всё, но при этом сам по себе не мог ничего. Взлетевший в зенит нахрапом, не очень умный, не умевший ни работать с людьми, ни привлекать их (его как бы личной «обоймой» фактически руководил спокойный и незаметный тов. Живков), этот вождь не мог оставаться сакральной фигурой, не имея собственного авторитета, — а в конкретной ситуации собственный авторитет он мог заработать, только сперва став сакральной фигурой, и никак иначе.

А тут уж, что называется, иного не дано — и начались агиография с иконографией. Чтобы всем было ясно, что тов. Червенков, в рамках Болгарии, гений всех времен и народов, альтернативы которому не может быть, потому что другого такого и быть не может, использовались все средства агитации и пропаганды. Ибо нет тов. Червенкову альтернативы, и если не тов. Червенков, то кто? Так же как и тов. Сталин в рамках СССР и всего мира (и по той же схеме).

Присвоение селам имени вождя. Портреты, бюсты везде. Рапорты тружеников «великому учителю и другу болгарского народа». Его доклады и статьи — конечно, «исторические», «вдохновенные» и «проливающие яркий свет». Диссертации типа «Значение выступления тов. Червенкова перед коллективом Завода им. тов. Червенкова для развития нового болгарского свиноводства». И так далее, вплоть до «ответов на письма трудящихся» от «корифея всех наук» по всем областям знаний.

Забавно? Как бы очень. Допустим, если тов. Сталин, или тов. Мао, или хотя бы тов. Димитров — это еще туда-сюда, а тут — Вылко... Но остановить это было невозможно, как самум[196]. Однажды вождь попытался чуть притормозить, но вылилось это в кампанию «Учиться скромности у тов. Червенкова!», — и если то, что мы называем культом личности Сталина (при том, что там личность однозначно была), формировалось лет двадцать, в Болгарии справились за два года. Или за три: позже Червенков самокритично признавал, что «не смог дать отпор этому постыдному явлению еще в 1949-м».

Но это позже. А в тот момент ему всё очень нравилось, и к 1952-му он, судя по многим свидетельствам, искренне во всё это поверил. Ибо втайне так о себе и думал. Впрочем, поскольку СМИ пахали неустанно, верили все. По крайней мере, желающих явно не верить в Болгарии не находилось, даже среди ветеранов из числа тех, кто, зная Вылко с юности, еще недавно ни в стотинку его не ставил.