Полный, согласитесь, беспредел. Естественно, опять прервали, дослушали остальных, удалились на совещание — и около трех пополудни «именем народа» огласили приговор: Трайчо Костову — смертная казнь через повешение, прочим разные сроки, самый маленький — 8 лет «крытки»[190]. Как вспоминал охранник Христо Бачваров, выслушав судью, отщепенец «встрепенулся, снял очки, протер их и упал навзничь». По приказу начальства «его вынесли в коридор, где сидел врач».
Трайчо Костов на суде
И тем не менее на такой ноте завершать было нельзя. Ни в коем случае. За такое, после признавшихся во всем Дзодзе и Райка, тов. Червенкову, и не только тов. Червенкову, могли выписать по ушам по полной. Собственно, при таком раскладе и приговор приводить в исполнение было невозможно, потому что получалось, что из героя коммунистического Сопротивления какие-то уроды выбили какие-то показания, а он всё опроверг и ушел чистым.
Согласитесь, так серьезные люди не играют. Поэтому начались суета, беготня, звонки, и через день, 16 декабря, к отщепенцу Костову пришел тов. Червенков. «Очень бледный, плохо выбритый и неспокойный, — вспоминает начальник тюрьмы, — он велел охране остаться за дверью, потребовал в камеру чай с печеньем и провел наедине с приговоренным более трех часов».
О чем они там за чашкой чая говорили, ныне не знает никто, а до 1980-го знал только тов. Червенков, на Апрельском пленуме 1956 года бивший себя в грудь и утверждавший: «Я дал Трайчо слово коммуниста, что если он исполнит каприз Сталина, выхлопочу помилование, но меня цинично обманули». Вполне возможно, нечто в этом роде и прозвучало, вот только неясно одно.
Опытнейший политик, отщепенец Костов прекрасно знал правила. Он, собственно, сам их и писал. Всего за два года до того он сам играл в такую же игру с Николой Петковым и не мог не понимать, что только глухой отказ в какой-то мере гарантирует ему жизнь. И тем не менее факт: из тюрьмы тов. Червенков вернулся с собственноручно написанным Трайчо и подписанным заявлением, факсимиле которого наутро появилось во всех СМИ. «Я признаю все обвинения, выдвинутые против меня судом, и подтверждаю целиком и полностью свои показания, сделанные во время предварительного следствия, — говорилось в нем. — Я искренне сожалею о своем возмутительном поведении, которое можно объяснить только крайним нервным напряжением, и прошу Вас [...] отменить вынесенный мне справедливый приговор и заменить его пожизненным строгим тюремным заключением».
Далее всё как по нотам. Разве что некоторые незначительные нюансы, возможно, апокрифичны. Якобы в 2.00 ночи, идя через мокро-снежный двор, отщепенец аккуратно обходил лужи, в ответ на недоуменный вопрос охранника пояснив: «Коммунист в любой ситуации должен оставаться чистым». И еще якобы (но это уже скорее правда, потому что Само Бакияте, тюремному палачу, не было никакого резона врать) отщепенец, худой и легкий, висел плохо, трепыхался, и его пришлось дернуть за ноги, «чтобы помочь, потому что жалко было».
Зато не «якобы», поскольку отражено в протоколе и жалобе начальника тюрьмы, известно то, что полковник Мирчо Спасов, смотрящий от МВД, выпустил всю обойму из автомата в еще слегка дрожащий труп, объяснив изумленным очевидцам: «Эту тварь так ненавижу, что удержаться не мог», а спустя 42 года, на допросе, внеся поправку: «Жалко было. Хотел, чтобы быстрее...».
Ну и... Спрашиваю себя: жаль ли мне Трайчо Костова — тов. Папуаса, одного из основателей БРП, одного из лидеров Сопротивления, секретаря ЦК БРП, ближайшего соратника тов. Димитрова, вице-премьера Болгарии, затем отщепенца, затем висельника и, наконец, через семь лет, «невинно репрессированного и посмертно реабилитированного честного коммуниста»? И не могу сказать, что да.
Вот Николу Петкова, прошедшего тем же путем с его активной помощью, — да, жаль. Петков жил по обычным, человеческим правилам и в политику тоже играл как человек. А тов. Костов, всю жизнь свою выстроив по канонам объективной политической целесообразности, по ним и умер, и нет в этом никакой трагедии. Достаточно разве что отметить, что по этим же самым канонам, в рамках объективной политической целесообразности, его исчезновение, оправдав затраты и сыграв свою роль, дало старт цепи не менее целесообразных событий. Всё строго в рамках исторического детерминизма...
Самолет, как известно, можно удержать от взлета одним звонком, но если уж он взял разгон, цепляться, чтобы остановить, поздно. Легкость упразднения отщепенца Костова на самом деле была обусловлена более чем объективными факторами, порожденными «великой чисткой» 1944-1945 годов, полностью скосившей старую элиту и открывшей массу социальных лифтов, причем с коренным разрывом кадровой преемственности.
Старых политиков, силовиков, финансистов («чуждых» — сразу, «колеблющихся» — по мере движения вперед) убили и посадили пусть и не всех, но выбросили с парохода истории чохом. Такого не было ни в Чехословакии, ни в Румынии, ни в Албании (где, в общем, выкидывать было некого), ни в Югославии (Тито «бывшим», если без пятен, мирволил), ни даже в Венгрии. А это породило потребность в массовом призыве новых управленцев, полностью зависящих от нового руководства. В идеале, конечно, годились товарищи, проверенные в деле или, по крайней мере, как-то помогавшие проверенным в деле.
Но и первых («хребет партии»: партизаны, подпольщики, эмигранты), и вторых («надежная опора») было не так уж много (7,7 процента и 8,1 процента от числа партийцев соответственно), — и, следовательно, поскольку в партию-победительницу желающие валили валом, заполняя вакансии, ставку приходилось делать на «людей 10 сентября», то есть, как писал тов. Костов, на «молодых, преданных людей, пусть и не особенно подготовленных» (что, к слову, еще очень мягко сказано, учитывая, что 52 процента «новых красных» и читать-то не умели). Правда, полную безграмотность компенсировала полная же исполнительность, ставшая своего рода критерием. Типа, делает, что велят, без вопросов — «здоровый кадр», высказывает сомнения — «чужой».
Короче говоря, налицо была кадровая революция, в рамках которой партбилет БКП гарантировал старт карьеры, а разбирались, годен или нет, уже потом, по ходу дела. Желающих стать «городскими» — при портфелях, кабинетах или револьверах — было много. Но и, поскольку для создания, как указывал тов. Червенков, «действительно нового типа государственной организации» («на низах» и в среднем звене — в местных органах власти, судах, силовых структурах) кадров тоже нужно было много, желающих брали, и аппарат разбухал.
«При фашистском режиме, — писала газета "Свободен народ”, когда писать еще дозволялось, — на софийских перекрестках стояло по одному полицейскому. Теперь народная демократия, и их обыкновенно по два, а в некоторые часы и по паре на каждом углу. Их теперь в десять раз больше. Но разве в полицейщине заключается новая демократическая Болгария?»
Естественно, в такой ситуации неизбежна была грызня. Причем даже не такая, как в эмпиреях, где «зарубежные» вожди волками смотрели на «внутренних», а партизанские воеводы — на шефов подполья, — а куда более жестокая. Поскольку как бы много ни было вакансий, претендентов всё равно было больше, и заняв местечко, его приходилось удерживать, постоянно отбиваясь от желающих обвинить в «безграмотности» и спихнуть и параллельно подсиживая и обвиняя в «безграмотности» тех, кому свезло прорваться повыше — туда, где потеплее.
На реальную работу в такой ситуации ни времени, ни сил, ни даже желания не хватало, и в итоге дошло до того, что 31 января 1948 года Михаилу Бодрову, послу СССР, пришлось докладывать в Москву: «Успехи БРП(к) породили, особенно на местах, головокружение, излишнюю самоуверенность и беспечность. [...] Партия не сумела освоить организационно и идейно-политически такую огромную массу новых членов. [...] Состояние кадров таково, что коммунист подчас не только не в состоянии повлиять на беспартийного крестьянина, но зачастую и сам не понимает цели и задачи своей партии».
Естественно, Москву это сердило. Ей не нравилось, что «до 9 сентября 1944 года компартия была одной из самых популярных в народе. Сейчас ее больше всех ругают. Она находится в ссоре с народом», и еще больше не нравились «разговоры о том, что социалистическая система, применяемая в Советском Союзе, а теперь и в Болгарии, выгодна для государства, но не для трудящегося населения». Так что Кремль делал втыки, и чем дальше, тем более жесткие, — и София реагировала, причем не только потому, что Москва была недовольна, но и просто стремясь хоть как-то наладить управление государством и его экономикой.
Поэтому летом 1948-го решили «ослабить зажим». Прошли конференции, направленные на то, чтобы «выслушать мнение актива», и под присмотром столичных кураторов недовольные «впервые, хотя и в робкой форме» заговорили о запретном. Например, о «личном интересе в ущерб общественному и государственному», о «болезненном восприятии критики», о самодурстве, невежестве, показухе и прочих неприятных вещах, из-за которых в партию перестали идти рабочие и крестьяне, зато просачиваются бойкие болтуны из «бывших».
