Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 151)

А кто ищет, тот найдет. Осенью 1950 года дошло до того, что главный советник безпеки, генерал Леонид Филатов, начал раскручивать дела на тов. Драгойчеву, тов. Христозова, тов. Живкова и лично на тов. Червенкова, — а заодно и опять на тов. Югова. Остановить его своими силами возможностей не имелось, но спас звонок в Москву: «Тов. Сталин, кто управляет Болгарией, я или Филатов?» — «Вы», — сколько-то подумав, ответила Москва. Тов. Филатова отозвали, а за подозреваемых велели ручаться головой, — и когда тов. Червенков, отдам должное, поручился, Кремль откликнулся чем-то типа «ладно, не ссы, пусть делом докажут...». И доказывали. Делом.

На время оставим дворцы и посмотрим на хижины. Нравилось ли «низам» происходящее? Разумеется, не всем. Но многие поначалу присматривались, брыкались же сразу лишь те, у кого выхода не было, кроме как сразу в горяне. Сперва — «бывшие», которым свезло уйти от раздачи (офицеры, полицейские, всякие «ратники-бранники»), потом — актив ВМРО, не принявший македонизацию в новой версии, и особо упоротые «правые оранжевые», обиженные за д-ра Гемето. Но их было мало (пять чет, в общем 173 души), и особой опасности власть ни в них, ни в крохотных подпольных организациях не видела, да и ликвидировала легко.

В 1947-м, после процесса Николы Петкова, народу в лесах стало побольше: 28 больших чет, множество мелких, 160 индивидуалов — всего под восемь сотен (побольше, кстати, чем «красных» партизан до 1943 года). В основном это были «земледельцы» под командованием профессиональных военных, и организации в городах появились посерьезнее, типа «Национального христианского креста» (три сотни человек с военным крылом под три десятка). Подключились Штаты, выделив деньги, в Афинах заработало радио «Горянин», представлявшее весь спектр эмиграции — своего рода штаб «второго Резистанса», вроде как Коминтерн для «красных» в недавнюю эпоху «Резистанса № 1».

Это способствовало. В Пиринском крае, если помните, и вовсе случилась полноценная guerrilla[191], давить которую пришлось с полным напряжением сил, однако в целом продвигалось не очень. Как правило, гуляли лихие люди — четы по 10-15-20 стволов — максимум по 7-8 месяцев, а потом кто-то погибал, кого-то вешали, кого-то сажали, и на том успокаивалось.

Правда, в 1949-м, когда вместо «кооперации по-новому» пошла национализация земли, вспыхнуло круче: весной 1950 года в рядах горян было 1520 бойцов, год спустя — уже 3130 (более двухсот чет — столько же, сколько у «красных» весной 1944-го, но разрозненные). Всего же, когда в 1956-м стихли последние выстрелы, статистика остановилась на семистах тридцати шести нелегальных организациях, включая боевые (более семи тысяч бойцов за десять лет), и это не считая примерно восьми тысяч активного резерва и пятидесяти тысяч — пассивного, то есть укрывавшего, снабжавшего информацией, кормившего, однако не присоединявшегося.

Почему «не присоединявшегося»? Отдельный вопрос. Важный. Интересный. Но ответ дам под финиш, а пока — только факты. После гибели Герасима Тодорова в Пиринском крае еще более года активничала чета Борислава Атанасова, свернувшая боевые действия после прекращения македонизации. Но главные события перенеслись в горные районы срединной Болгарии, где воевода одного из действовавших с 1944-го отрядов, «земледелец» и бывший полицейский Георгий Стоянов (позывной «Тарпана»), начал стягивать под себя разрозненные четы, формируя ядро повстанческой армии.

Сообщение об этом, переданное по радио «Горянин» в мае 1951 года, всколыхнуло людей, в край пошли добровольцы, но правительство среагировало оперативно: в Сливенские планины вошли до тринадцати тысяч солдат, установивших блокпосты и перекрывших дороги. Всех, не живущих в окрестных селах, задерживали до выяснения и отправляли в лагерь, а шесть тысяч военнослужащих начали прочесывать местность, утром 1 июня выйдя к лесному лагерю «тарпановцев», основным силам которых (106 бойцов) пришлось принять бой в соотношении 1:60, не говоря уж об артиллерии.

Тем не менее сражение продолжалось около полутора суток. В итоге правительственные войска, руководимые главой МВД в присутствии лично тов. Червенкова, наблюдавшего за баталией из БТР, одержали верх, но потеряли примерно 200 бойцов «двухсотыми». Партизан погибло 43 человека, однако командир, несмотря на 12 ранений, сумел вывести из кольца живых и вынести раненых. В плен попали и были расстреляны на месте двое, не способные идти.

Спустя месяц, приведя отряд в порядок, Георгий Стоянов вновь начал собирать «дикие» четы. Но теперь это было труднее: судьба перехваченных в мае-июне добровольцев напугала селян, и на сей раз отозвались совсем немногие, — а в декабре в одном из боев был ранен, схвачен, осужден и казнен считавшийся неуловимым Тарпана.

Правда, и после гибели лидера стычки в Сливенском крае не утихали: остатки «тарпановцев», объединив несколько малых чет (бойцов оказалось даже больше, чем было раньше — под 200 стволов), сражались еще около года, время от времени даже занимая села, но добиться чего-то более серьезного так и не смогли. Как, впрочем, и все остальные.

Но старались везде. И в Добрудже, где какое-то время власть Софии в селах существовала только от рассвета до заката, и в районе Русе — там и вовсе была сделана попытка повторить то, что не удалось Тарпане, и фактически по всей стране, не считая северо-запада. В том же Сливенском крае летом 1952 года группе парашютистов, подготовленных во Франции и Югославии, удалось аж на три дня занять село Раково и объявить его «столицей свободной Болгарии», но и там всё быстро захлебнулось.

И всё же, как бы там ни было, пусть даже повторить успех «красного» Сопротивления горяне не могли, «малая гражданская» выматывала страну, дестабилизируя обстановку. Уже в марте 1951 года, получив из Москвы «добро», власти заговорили о «возможности частичного взаимопонимания». Сам тов. Червенков 12 марта выступил против «перегибов во внутренней политике», посулив «лешим» златые горы и полную амнистию.

Параллельно, разумеется, работал и кнут. Появилось специальное «Подразделение XII», получившее в свое распоряжение две дивизии и две бригады ВВ; возникли «партийные отряды», отличиться в которых означало перепрыгнуть через ступень в карьере; вовсю заработала служба слухов и провокаций, лаской и таской выбивавшая из населения сведения, после чего военнослужащие ставили точки, чаще всего обходясь без суда.

В какой-то момент начался отток из лесов, однако, как оказалось, вышедших, вопреки обещаниям, «закрывали», и потому в конце 1952 года горы опять загремели не по-детски. Однако это уже не очень волновало Софию. У столицы появилась головная боль покруче.

К 1953-му экономика Болгарии, подергавшись туда-сюда, наконец «обрела прогрессивный вид». То есть государство полностью взяло ее под контроль и указывало, как жить, всему и всем, но в первую очередь, конечно, «сахарникам» и табачникам — становому хребту народного хозяйства — на две трети, а то и больше, формировавшим бюджет.

ДТМ — Государственная табачная монополия — «упорядочила процесс производства», и жизнь стала лучше, жизнь стала веселее, тем паче что за этим присматривали «народные профсоюзы», ласково курируемые сверху, а потому, ясен пень, куда более принципиальные, чем старые, эсдековские и анархистские, которые за ненадобностью разогнали, на всякий случай взяв под гласный надзор активистов.

Появились, конечно, и определенные трудности. Заработки стали меньше, нормы — больше, «буржуазные» санатории и всяческие льготы отменили в рамках борьбы с «рабочей аристократией», но СМИ доходчиво разъясняли, что эти объективные, сугубо временные осложнения спровоцированы американским империализмом, учинившим Cold War, так что надо потерпеть, а после перемоги всё будет куда лучше, чем при царском фашизме. А пока — что ж поделать...

А в начале апреля 1953 года, в связи с прекращением поставок табака во «вражескую» ФРГ, правительство решило уволить часть пловдивских рабочих. Но поскольку далеко не все рабочие были в полной мере сознательны и не все активисты «старых» профсоюзов сидели, пошли разговорчики.

Типа, неплохо бы вернуть старые льготы, профилактории и надбавки за вредность плюс «пятидневку» и право на забастовку. Как в древние времена, при царе Борисе.

Провокация, конечно, чистой воды, но ведь простой народ так наивен! И 20 апреля табачники отправили письмо тов. Червенкову, предупредив, что если власть не изменит планы, они на колени не встанут, а откажутся уходить с работы и будут митинговать. А сказано — сделано. Поздно вечером того же дня в стихийно возникшем штабе избрали забастовочный комитет во главе с недобитым анархистом Кирилом Джавезовым — 20 человек, включая двух «бать»[192], ксендза и очень авторитетного в городе пожилого ветерана-антифашиста Станьо Вутева, «красноватого» анарха и активного участника Сопротивления.

Власти, естественно, обиделись и выпустили на улицы усиленные патрули Народной милиции, взяв под охрану табачный склад «Томасян», где расположился комитет. В ответ на это 3 мая бастующие взяли склад штурмом, прогнали милицию и забаррикадировались, а милиция, в свою очередь, наглухо блокировала склад. И зря, ибо только подогрело.