Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 136)

Естественно, конспирация была на уровне плинтуса, сторонников вербовали под честное слово, секретные бумаги забывали в кафе, — и вели заговорщиков чуть ли не с первого их «заседания», а когда возникла вероятность, что какие-то энтузиасты могут уйти в леса, взяли. Улик (программы, уставы, протоколы заседаний, проекты приказов) обнаружилось море, да и сами подсудимые ничего не скрывали, так что всем выписали длинные сроки (а Крыстева — как организатора — и вовсе 5 сентября 1947-го повесили). И тем не менее...

Шум о кознях врагов, без которого никакая революция трех дней не проживет, конечно, дело святое, и процесс над настоящей, как ни крути, группой заговорщиков, завершившийся 15 августа, дал властям уникальную возможность разогнать волну — и власть этой возможности не упустила. Все имена, так или иначе прозвучавшие в ходе следствия, пошли в работу, и процесс еще не закончился, а уже шли аресты по делу еще одной «военно-оппозиционной организации».

Ну как организации... Не было там на самом деле организации — вообще никакой, даже на уровне крыстевской; скорее, это был кружок по интересам: несколько встреч, много пустой болтовни на тему «а вот если бы...» и «уж как встанем...». Но сами себя эти люди именовали «Нейтральными офицерами», a по новым меркам нейтралитет офицерства считался крамолой: офицер теперь обязан был быть или идейно близким, или в отставке и, очень желательно, в глуши.

Так что для употребления сгодилось, и шум насчет очередного «огромного антинародного заговора» получился изрядный. Хотя по итогам гора родила мышь: весь состав «тайной организации с фашистской идеологией» — 13 человек — в феврале 1947-го без особого шума осудили (на совсем не шуточные сроки) за «предательство в форме обсуждения возможности измены в случае войны». Но главное было не в этом...

Главное, что показания были пущены в дело задолго до суда, дав повод для других арестов, по делу якобы некоей Новой Военной лиги. «Якобы», потому что этот кружок, насколько можно понять, вообще даже и не оформился, а название ему придумало следствие. Документов никаких, улик никаких, разве что признание в бурчании за бокалом пива и общей неудовлетворенности жизнью.

Однако профессионалам было достаточно и этого. Безпека забросила невод и по принципу «кто шляпку украл, тот и тетку пришил» с бору по сосенке набрала аж 43 «преступника», большинство которых в октябре, даже с учетом тогдашней «законности», оправдали, но вычистили из рядов, а кое-кого, на всякий случай, поместили в «воспитательные лагеря». Однако среди ворчунов оказались (повезло!) некий полковник, давний друг Николы Петкова, и (крупно повезло!) еще один полковник, Станко Златев, адъютант Дамяна Велчева. Об этом куда положено отрапортовали немедленно.

Вот тут «инстанция» зарычала на всю тайгу, и когда из Москвы поступили «точные указания», тов. Бирюзов и тов. Толбухин совместно разъяснили герою Лейпцигского процесса[173], что в его силах, а что нет. После этого началась спешная разработка законопроекта о новых принципах руководства армией, а также подготовка к грядущей чистке, и мало кто из посвященных сомневался в том, что на сей раз Велчеву меж капелек не проскользнуть.

В сущности, вопрос стоял уже не о должности, а о том, быть или не быть ему «врагом народа», с соответствующими оргвыводами, и самые понятливые друзья — в частности, щепетильный в делах чести Георгиев — активно хлопотали за «not to be». И не без успеха. «Спасают Дамяна, — записал тов. Димитров в дневнике 6 июля. — Думаю, правильно. Он может быть полезен...»

Действительно, Велчев еще мог быть полезен. И очень хотел. Сразу после беседы с вождем он подписал приказ об увольнении двухсот сорока пяти офицеров, которых раньше, как утверждали советские товарищи, покрывал, «за грубые фашистские проявления и в интересах службы». Спустя десять дней, когда два летчика перелетели в Италию, он первым предложил отдать под суд «за подстрекательство» весь летный состав полка и горячо одобрил законопроект «О руководстве и контроле за армией», на основании которого в отставку вылетели около двух тысяч офицеров, ничего не совершивших, но подозревавшихся в «фашистских, реставраторских, антинародных и антидемократических настроениях». И продолжал в том же духе, демонстрируя лояльность, к вящему удовольствию руководства, ибо ЦК БРП под этими приказами была желательна именно подпись популярного министра-«звенаря», чтобы никто не мог упрекнуть «красных» в том, что они выгоняют неугодных, чистя армию под себя.

Но это уже были судороги. Официально всё оставалось по-прежнему, но после 29 июля, когда в приемной Велчева арестовали его адъютанта, того самого Стояна Златева, в седле министра фактически сидел Крум Лекарский (кстати, лучший наездник болгарской армии). Дамян же с двумя верными заместителями находился на хорошо охраняемом «лечении», продолжая тем не менее подписывать присылаемые из офиса списки на увольнение, — 80 процентов от пяти тысяч кадрового состава. Подписывал он и прочие бумаги, требовавшие его санкции, типа приказа о выводе из подчинения министерству и передаче под личное командование премьера нескольких отборных частей, преобразованных в Пограничные войска, возглавленные полковником Львом Главинчевым. Так продолжалось аж до 25 сентября, после чего Велчев ушел в отставку «по состоянию здоровья», на следующий день, по тому же состоянию, вылетев в запас, а еще два дня спустя, по личной мольбе Кимона, улетев послом в уютную второстепенную Швейцарию.

В общем, можно сказать, свезло. Прошел-таки между капелек. Благо, полковник Златев очень ко времени погиб при попытке к бегству из СИЗО, якобы не успев дать показания на шефа. Или успев, но об этом решили не поминать, поладив на том, что место освободилось.

А свято место пусто не бывает. Какое-то время, пока наверху не определились, в ранге «и.о.» подписи ставил «красноватый» Крум Лекарский, а потом на смену ему пришел и прочно утвердился твердокаменно «красный», со стажем службы в РККА, Георгий Дамянов, без промедления приступивший к предписанному «инстанцией» и тов. Димитровым «переустройству армии и воспитанию в ней нового духа, новых идеалов и осознанию новых национальных задач» — с прямым подчинением военных главе правительства и обязательным для успешной карьеры членством в БРП.

Теперь Москва не рычала, а благосклонно мурлыкала. Болгарская армия, уже «переплавленная» в «народную», срочно и успешно перековывалась в «партийную». Таким образом, закрыв еще одну важнейшую проблему в списке указанных тов. Сталиным, можно было на время отвлечься от самых тяжких трудов и заняться всякими важными мелочами, которых накопилось более чем достаточно.

Мелкие скучные детали давайте опускать, чтобы поскорее подойти к тому, что по-настоящему интересно. Детом 1946 года начали решать вопрос с монархией, и 15 сентября решили — путем референдума, посоветовавшись с народом, против чего не спорил никто, включая «лояльную оппозицию», поскольку на республику было настроено абсолютное большинство, а маленький царь и его испуганная мама никакой роли в политике не играли.

К слову, мелькала в то время идея поставить интересный опыт: как вспоминает Ирина Дуцкая-Бер, тов. Жданов в ее присутствии обронил однажды: «Если забрать мальчика с матерью, женщине создать все условия, а ее сына пропустить через пионерию, комсомол и потом вернуть в Болгарию...» — но это было сказано еще в 1945-м, до обострения, вскользь, да, возможно, и не очень всерьез. Хотя как сказать... В Кремле разного рода социальные эксперименты любили, могли попробовать.

Но, как бы то ни было, никаких иных упоминаний на эту тему нет, а по итогам референдума (96 процентов «за») Болгария стала народной республикой, гражданку же «Иоанну Савойскую с несовершеннолетними детьми», лишив гражданства, подобру-поздорову отпустили за границу — вместе с приближенными, к которым у властей претензий не было, и «гражданкой Евдокией Сакскобург», вымотанной до предела допросами, но все-таки живой. А на повестку дня встал вопрос о новой Конституции — и значит, о выборах в Великое Народное собрание.

Тут, конечно, начались терки. Англоязычные смотрящие в Союзной контрольной комиссии требовали «обеспечить условия для проведения действительно свободных выборов». Товарищи с Севера, напротив, рекомендовали идти, как всегда, вместе, единым списком, но на сей раз с бюллетенями разных цветов, чтобы выяснить, кто в составе ОФ чего реально стоит, и никакие вражьи голоса со стороны в расчет не принимать, поскольку СССР в обиду не даст.

Ну и не принимали. Зато «лояльная оппозиция» принимала. Повторять ошибку с бойкотом она не собиралась — напротив, готовилась к бою, создав «Федерацию сельского и городского труда» во главе с Николой Петковым, главным вождем борьбы против «однопартийного и коммунистического ОФ, за республику народовластия, основанную на свободе, равенстве, праве собственности и социальной справедливости».

В принципе, сравнивая программы, следует признать, что пункты оппозиции выглядели выигрышнее: у Фронта, главным образом, красивые, но отвлеченные слова, а у Федерации всё конкретно, всё в привязке к реалиям. Естественно, мир, порядок, законность, но, кроме того, и очень понятные населению предложения, типа «Долой перекупщиков!», «Земля — земледельцу!» и «Кооперация без принуждения!» (очень актуально для страны, где большинство — середняки, а кооперативы давно в обиходе).