Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 138)

Естественно, советские товарищи никаких подобных тенденций «не замечали», и успокоенные «звенари» исчезали до очередного обострения, — а вот с «земледельцами» такие фокусы не проходили. Даже Александр Оббов (надеюсь, помните такого), в свое время стелившийся ковриком под ноги коммунистам, полностью готовый к употреблению и на всех углах громивший «продавшегося врагам трудового крестьянства» Николу Петкова, повысил голос.

Ибо, блин, Болгария всё же крестьянская страна, а значит, БЗНС в статусе «чего изволите?» быть не может. На втором плане — пожалуйста, но наша корова — только наша корова. Сами доим. А потому — или «разграничение периметров» с БРП по-честному, или развод и девичья фамилия. В знак серьезности намерений Оббов выдвинул лозунг «На борьбу против коммунистической опасности и вмешательства БРП(к) в дела БЗНС!», предложив сотрудничество всем-всем-всем, включая ранее ненавистного Петкова, с которым, кстати, уже консультировались и самые обиженные «звенари».

Вот это напрягало. Со «звенарями» понятно — они были опасны раньше, связями с военными, а теперь, ежели что, кучку болтливой интеллигенции можно было и сбросить с корабля современности. А вот терять «земледельцев», усиливая борзевшего изо дня в день г-на Петкова, никак не следовало, тем паче что в недрах «красного» ЦК созрел проект реформ на селе, способных, по мнению Москвы, «резко подтолкнуть пролетаризацию деревни». И вполне возможно, так оно и было бы, но люди, лучше понимающие Болгарию, сознавали, что крестьяне будут новацией, мягко сказать, недовольны.

Ситуацию обсуждали — не раз и не два, даже не три, чуть ли не каждую неделю советовались с Севером. Но советы Севера, исходившего из своего опыта, оказывались не совсем в тему. То есть найти совсем послушного, лишь бы ценили, «земледельческого» вождя проблем не составляло, — напротив, точно так же, как недавно Оббов, противостоявший Петкову, пороги обивал некий Георгий Трайков, предлагая «красным» дружить против Оббова; но вот ведь проблема: в смысле влияния ни с кем из «правых» он, даже со товарищи, тягаться не мог.

К тому же наметились серьезные трения с Церковью, сразу по двум направлениям. Во-первых, экзарх Стефан (тот самый, который спасал евреев) категорически отказался призвать священников участвовать в политике — в смысле агитировать за новую власть. Выступать против тоже не призвал, вообще запретив какое-либо выражение мнений по «мирским» темам, однако правительство, учитывая высочайшее влияние Церкви в крестьянских массах, восприняло это как признак «происков англо-американских кругов». К тому же клир еще и осудил действия Народных судов и «гражданского актива» как «грех братоубийства», и это окончательно убедило власти в том, что англоамериканка гадит.

В такой ситуации у многих товарищей руки чесались жахнуть. Ибо «негласный реакционный блок в составе "лояльной оппозиции", "правого" крыла БЗНС и "Звена", а также лидеров старых буржуазных партий и части высшего клира» — это не цацки-пецки, это серьезно, и тут лучше перебдеть. Такого мнения придерживался тов. Костов, позиция которого для большинства старого актива определяла всё. С ним был согласен тов. Югов, освоившийся с ролью «железного наркома» настолько, что уже, как жаловалась жена, бил зеркала в собственной квартире, крича: «Попался, вражина!». И тов. Черненков, московский гость, дудел в ту же дуду.

Вот только товарищи с Севера осаживали. Они не отрицали, что в новых условиях только так рано или поздно придется действовать, но напоминали о мирном договоре, до подписания которого слишком рыпаться не стоит, и тов. Димитров их в этом полностью поддерживал.

Поэтому ограничились малым: начали закрывать «неправильные» СМИ. Сперва, еще в декабре, для примера ущемили оппозиционных, но утративших всякое влияние демократов, а затем, когда намек не поняли, — все сразу. Упаси Боже, не по «красному» хотению: просто ни один рабочий Объединенной государственной типографии не захотел набирать «вражеские статьи», критикующие народную власть и БРП.

Далее понятно. Оппозиционеры от «Федерации сельского и городского труда» пожаловались всем, кому могли, на то, что лишены возможности высказать свое мнение о Конституции, в связи с чем готовы сложить мандаты. Англоговорящие дяди из Комиссии заявили, что «если оппозиция покинет парламент, какие-либо разговоры о мирном договоре будут заморожены». Советский посол попросился на прием к премьеру, тов. Димитров пообещал «маневрировать таким образом [...] чтобы не довести дело до обсуждения болгарского вопроса в Совете безопасности», — и рабочие опять захотели печатать всё, что им присылают в законном порядке, но выборочно, если «без враждебных выпадов», а «красный» проект Конституции внезапно претерпел изменения и оказался «менее социалистичным».

На том и сладилось. Перенести «центральный фронт борьбы» из кулуаров и посольских кабинетов в парламент уже ничто не мешало...

А между тем переговоры о мире с заминками, с проволочками, но шли, и 10 февраля 1947 года мирный договор, вернувший Болгарию в строй суверенных государств, был подписан. Условия, конечно, легкими не назвать, но в такой нехорошей ситуации они были максимально позитивны. С условиями Нёйи не сравнить — небо и земля. В ряды «стран-победительниц», не глядя на заслуги у Балатона и Дравы, так и не приняли, оставили в числе наказуемых, но добивать не стали.

В пользу Греции, хотя и пытались, ничего не оттяпали, Южную Добруджу, как ни клянчила Румыния, отнимать не стали, репарации поначалу начислили страшные, но урезали аж в 22 раза, превратив в тяжелые, но посильные, — и всё это, из песни слова не выкинуть, благодаря очень активной поддержке СССР. А как только просохли подписи, уже 11 февраля, Лондон восстановил дипломатические отношения с Софией, для близиру[177] потребовав уважения к демократии.

А вот Вашингтон с этим решил не спешить, но это уже не пугало: все понимали, что еще сколько-то месяцев — и признают. Теперь, когда Болгария обрела полный суверенитет, советские войска должны были в течение девяноста дней покинуть ее территорию. Тот же срок отвели для завершения последних дел Союзной контрольной комиссии.

И это, конечно, радовало власти, но совершенно не радовало оппозицию, остающуюся совсем без «крыши», так что она, ранее действовавшая солидно и размеренно, засуетилась, перейдя на не совсем парламентские выражения, вплоть до требования к Комиссии, пока она еще в силе, запретить БРП как «фашистскую». Но это было уже актом отчаяния. У Лондона хватало забот в Греции, Палестине и Малайе, Вашингтон более всего волновала Германия, а какие-то терпилы из маленькой балканской страны, 75 процентов влияния на которую законно принадлежали Москве, Запад, при всей социальной близости, беспокоили даже не в третью очередь.

Никола Петков со товарищи всё это прекрасно понимали, подсознательно предчувствуя, что обречены, а потому пускаясь во все тяжкие. Впрочем, совсем уж капитулировать не собирались — в конце концов, фракция в парламенте, хоть и в меньшинстве, имелась мощная, спаянная, а навыков политической войны хватало, так что за свой вариант будущей Конституции готовы были бороться всерьез. Без особых надежд, конечно: согласно регламенту, принятому большинством, этим же большинством принимались и решения, что не оставляло оппозиции никакого шанса. Но всё же хоть что-то, а там, глядишь, у Запада, когда он увидит, как храбро борются его клиенты, вновь проснется интерес.

Вот Никола Петков и нагнетал. Сразу же заявив, что его фракция «не признает правительства, являющегося результатом выборов, проведенных в обстановке угроз, беззаконий, избиений, арестов и убийств, а не свободного волеизъявления болгарского народа», потребовал принятия закона «О правах меньшинства в Народном собрании» и «равномерного» расширения связей и с Западом, и с СССР. Но главное, он с первого же дня взялся за тему прав человека, вновь и вновь повторяя с трибуны, что «редко в истории человечества свобода прессы и право человека свободно выражать свое мнение имели столько фанатичных противников, открыто и тайно стремящихся их уничтожить, как это происходит сегодня», и больше того, «никогда раньше, даже в царские времена, тоталитарная идея о диктатуре не была столь тесно связана с насилием над человеческой мыслью и совестью».

Всё это, разумеется, в качестве увертюры к основному действу, то есть к представлению альтернативного проекта Конституции, который и был оглашен с трибуны 29 мая. Начав с разъяснений, почему проект Фронта не подходит (нет разделения властей, нет четких гарантий прав и свобод, в связи с чем налицо все условия для установления однопартийной диктатуры), лидер оппозиции особо отметил, что советская Конституция, основанная на принципе диктатуры пролетариата, не может служить образцом, а вот его политическая сила учла и предусмотрела всё. И подробно перечислил почему.

А помимо высокой политики в Народном собрании шла полемика по вопросу о «переустройстве кооперативов» (что-то типа коллективизации, но специфической). Совсем уж единоличников в Болгарии почти не было, крестьяне (в основном середняки, ибо латифундисты считались на сотни, а бедняки — на немногие тысячи) давно уже так или иначе скооперировались, и это вполне всех устраивало, кроме, конечно, «красных», желавших взять сельское хозяйство под контроль и создать «единую государственную кооперацию». Против этого крестьянство, естественно, возражало, а возражая, тянулось к Петкову.