Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 122)

И таки получалось. В апреле, когда Москва выразила желание увидеть хотя бы две-три «свободные зоны» по примеру югославских — пусть маленькие, но реальные, ЦК БРП провел новую мобилизацию, сформировав из молодняка более или менее крупные и — спасибо тов. Тито — неплохо вооруженные соединения, пышно названные Первой и Второй Софийскими бригадами и начавшие захватывать горные села и уничтожать «пособников фашизма» (подчас вместе с семьями и при поддержке на западе страны югославов, а на юге — греков). Однако правительство 28 апреля ответило «Указом № 30», подключив к АТО армию, и обе бригады к середине мая были разгромлены.

Вот только проблема заключалась вовсе не в «красных дьяволятах». С ними так или иначе справлялись, и особой опасности они не представляли. Проблема была в том, что все сколько-то думающие люди чем дальше, тем больше сознавали: поезд идет куда-то не туда. За разговорчики в Болгарии не сажали, и в кафешках об этом говорили открыто. «Вражьи голоса» в Болгарии не глушили (вернее, глушили, но хреново), и тем для бесед добавлялось. А бомбежки добавляли в дискуссии очень много перца.

Судя по дневнику, в это время начал паниковать и сам Филов. Ему на стол минимум раз в месяц — с января по май — ложились ноты из советского посольства с требованиями «соблюдать реальный нейтралитет»: не ремонтировать суда Kriegsmarine[157], закрыть для вермахта порты, железные дороги и аэродромы, — а он не мог этого сделать, даже просто потому, что в стране скопилось уже под тридцать тысяч немецких солдат.

И пойти ва-банк, плюнув на всё и объявив войну СССР, как убеждал «черный профессор», упирая на то, что «семь бед — один ответ», первый регент тоже не мог. Ибо это означало послать болгарские войска не только в Сербию и Фессалию, но и на Восточный фронт (причем столько, сколько потребует фюрер), оставшись один на один с партизанами, и не только своими (это бы еще ладно), но и с армией Тито, и с ЭЛАС[158].

Вот Филов и метался. По сути, полностью — по принципу «об этом я подумаю завтра» — его поддерживали уже только генералы и «ультраправые», а в элитах база сужалась. О желательности «как-то сбалансировать ситуацию» поговаривали даже «болгарские немцы» типа видного политика Александра Станишева, одного из крупнейших европейских хирургов, ничуть не гитлеровца, но обожествлявшего Германию в любом виде и очень уважаемого в посольстве Рейха.

А «приличный» партийный люд, уже абсолютно ничего не опасаясь, откровенно требовал «переориентации», — и после очередной, по-настоящему страшной, бомбардировки Софии политикум единым фронтом предъявил первому регенту ультиматум: назначить премьером Ивана Багрянова.

Кандидатура всплыла неспроста. Очень богатый землевладелец, некогда адъютант Бориса, из ближайших друзей его юности — времен, когда царь был совсем один и страдал от деспотизма Стамболийского. Почти муж княгини Евдокии, не ставший совсем мужем только потому, что папа не считал «лапотника» партией, достойной правнучки Луи-Филиппа, заявив, что «пусть лучше останется старой девой», и княгиня убоялась отцовского проклятия, хотя брат был «за».

Политикой интересовался, но не болел ею, много лет в Софию не наезжал, зализывая сердечные раны. Потом, по просьбе царя, стал министром земледелия в первом кабинете Филова. Был популярен и в городе, и на селе. Не считался ни «германофилом», ни «англофилом», ни «русофилом», но склонялся всё же больше к Лондону. Поэтому, считая излишнее сближение с Рейхом делом пагубным, был с премьером на ножах и, когда прозвучало «или он, или я», опять уехал в имение.

Вновь добровольный изгнанник появился в столице в 1943-м, когда пришлось идти к Евдокии по «еврейскому вопросу», который Багрянов считал одной из трех «страшных ошибок», наряду с подписанием Тройственного пакта и «символической войны» с англосаксами. Нанося визиты старым знакомым, показывал им написанную «в Болдине»[159] программу вывода Болгарии из кризиса под названием «Вопросы теории развития человечества», повидался с царем (в ежедневнике Бориса есть подчеркнутая красным карандашом запись: «Виделся с Иваном, говорили очень откровенно» и в скобках знак вопроса).

Правда, тогда, после новой истерики Филова и ясно выраженного «Пфуй!» херра Бекерле, царскому приятелю пришлось опять покинуть столицу, но теперь значительная часть элит потребовала его вновь. И хотя первому регенту персоналия была поперек души, в этот момент он, глава шатающегося государства, уже не видел в нем конкурента, зато видел человека, способного решить вопросы, которые сам он решить не мог. Так что предложение было сделано, и Багрянов дал согласие. На свою голову, кстати, — но ведь он не был ясновидцем.

Впрочем, обычной проницательности у него хватало. Выслушав предложение, он взял несколько дней на размышление, чтобы проконсультироваться, — и, в частности, по «закону трех рукопожатий» (во «всей Софии» все знали всех) вышел на некоего д-ра Минчо Нейчева — приличного человека, связанного с Добри Терпешевым, командующим НОПА, — и поделился с ним своим видением ситуации.

Вкратце: его кабинет, если будет сформирован, поставит своей главной целью выход Болгарии из войны, вывод немецких войск и объявление полного нейтралитета; боевые действия против партизан прекратятся, будет объявлена амнистия. Это для начала, а если Отечественный Фронт делегирует своих людей в правительство, так и совсем хорошо. Остальное потом, в рабочем порядке.

Д-р Нейчев выслушал, задал вопросы, покивал, откланялся, связался с кем следует, и 29 мая состоялась еще одна встреча — с еще одним приличным человеком, д-ром Иваном Пашовым, и его спутником «Петром», неофициальным представителем посольства СССР.

В ходе этой беседы, узнав, что командование НОПА и ЦК БРП в принципе не возражают, а «г-н X» (то есть Александр Лаврищев, советский посол) в курсе, Багрянов сделал еще шаг навстречу: предложил направить двух доверенных людей, чьи кандидатуры одобрят партнеры, в Стамбул для прямых переговоров с Георгием Димитровым и представителями советского правительства, чтобы «согласовать программу совместных действий между Красной армией и болгарскими войсками в период, когда Красная армия выйдет к Дунаю».

Тезисы потенциального премьера собеседники слушали внимательно. «Петр» молчал, д-р Пашов заверил, что всё очень интересно, перспективно и будет передано куда следует с пожеланием учесть, но быстрого ответа не гарантирует, — и на том попрощались.

Естественно, информация о встрече, как и обычно бывало со всем, к чему имели хоть какое-то отношение «красные», в тот же день дошла до Николы Гешева. Но почему-то, как и сообщению о контакте с д-ром Нейчевым, ходу ей начальник Управления «А» не дал, предпочтя придержать (позже донесения обнаружили в его сейфе), — а через день, 31 мая, Иван Багрянов сообщил первому регенту, что готов приступить к формированию кабинета.

Читая «Болгарскую гильотину» — интересную книгу Поли Мешковой и Диню Шарланова о работе так называемых Народных судов, ценную не столько авторским мнением, сколько богатейшим набором документов, раз за разом недоумеваю: почему Иван Багрянов взвалил на себя этот крест?

Непонятно. В момент прихода к власти он был чист в чьих угодно глазах. Даже коммунисты, годами составлявшие списки всех, кто их хотя бы раз, даже словом или карикатуркой, обидел, претензий не высказывали, поскольку ни к еврейской теме, ни к «символической войне» он никакого отношения не имел, а из-за Тройственного пакта вообще ушел из политики.

А вот дав согласие Филову «попытаться что-то сделать», он влип в политику по самые уши, безысходно. И безнадежно. Ибо его дискурс — примирившись с США и Лондоном, вывести Болгарию из войны, не подставляясь под удар Рейха и не ссорясь с СССР, но оставив Москву по максимуму вне игры, — был хорош в 1943-м, при Борисе (скорее всего, мыслившем также), но не в 1944-м при Филове.

Больше того, даже став премьером, Багрянов не сумел создать полностью «свой» кабинет. Ключевые посты оставил за собой первый регент, требовавший, чтобы их заняли «немецкие люди». Иван сумел добиться лишь назначения на пост министра МВД знаменитого врача Александра Станишева, а в МИД — бывшего военного, дипломата Пырвана Драганова, специально отозванного из Мадрида. Очень прогерманские, они по крайней мере были разумны, вменяемы и не из колоды Филова. В итоге кабинет изначально обещал стать неким тянитолкаем, в работе которого каждый шаг вперед нужно будет делать с уступками и компромиссами на два шага назад.

Единственный логичный вывод: человек, понимая всё это (а не понимать не мог), был реальным патриотом и не сумел заставить себя отказаться от почти невыполнимой задачи, потому что вопрос стоял о судьбе Болгарии, а это для него, видимо, перекрывало все личные соображения.

Иван Багрянов

Как бы то ни было, новый кабинет начал работу, и главным теперь было получить ответ от «красных». Вернее, поскольку нелегалы уже дали согласие «в целом», подтверждение их согласия «зарубежными», то есть «инстанцией», потому что всерьез независимость тов. Димитрова и тов. Коларова серьезные люди не воспринимали.

И вот тут случился облом. Разумеется, полученную в ходе консультаций информацию нелегалы немедленно перегнали на Север, где тов. Димитров тотчас уведомил обо всем и тов. Молотова, и саму «инстанцию». Однако реакция оказалась совсем не той, какая ожидалась. Прозвучало категорическое «Нет!», и уже 5 июня тов. Димитров по радио назвал правительство Багрянова «всего лишь инструментом более гибкого сотрудничества с Рейхом».