Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 116)

В скобках. Следует понять, что отношение Рейха к сателлитам было сугубо прагматичным. Вне «красного» и «желтого» вопросов фюрера (а следовательно, и весь аппарат по всем направлениям) не интересовал цвет кошки, если она ловила мышей, — и потому «полные единомышленники» («лапуасы» в Финляндии, «железногвардейцы» в Румынии, «салашисты» в Венгрии), рассчитывая на приход к власти с помощью друзей из Берлина, раз за разом разбивали лбы. Кое-кто даже и насмерть. И всё это просто потому, что Рейху нужны были не «идейные», а надежные, способные контролировать ситуацию, опираясь на максимальную общественную поддержку, — такие, как Антонеску, Хорти или царь Борис.

Вместе с тем кандидатов в «местные фюрерки» старались на всякий случай (типа Венгрии-1944) приберегать. И в этом смысле близкий идейно (разве что «ратники» были ближе, но там серьезных фигур не было, да и царь их приручил намертво) и не боящийся войны генерал Луков с собственной «национальной иконой» в лице престарелого генерала Жекова и отмороженными юными боевиками Рейх очень интересовал. Не столько даже как возможный «фюрер», сколько как потенциальный глава правительства, подчиняющегося не царю, а напрямую Берлину. Не то чтобы Филов, верный идеалам Рейха по самое не могу, не устраивал, однако Филов был «царским» до мозга костей, а царя в Берлине считали «хитрым, неискренним и своенравным». Христо же Луков, имея о себе мнение круче туч, монархию ни во что не ставил, и разговоры о желательности смены премьера в окружении если еще не самого фюрера, то его приближенных звучали, — и во Дворце, зная это, волновались, о чем премьер более чем откровенно писал в своем дневнике.

Первые записи на эту тему появляются еще в августе, вскоре после протеста херра Бекерле по вопросу о «телеграмме евреев». Бориса очень тревожило неизменное участие Лукова в мероприятиях амбасады Рейха, выезды генерала на охоту с послом и подозрительно частые пирушки на генеральской квартире с одним и тем же кругом приглашенных типа помянутого выше военного судьи Пантева, так что с какого-то момента о «проблеме Лукова и "легионеров"» царь «упоминал чаще, чем об угрозе со стороны большевиков».

Основания для тревоги, видимо, имелись. «Получил аудиенцию, — отмечает 9 декабря премьер. — Царь крайне недоволен речью Лукова против правительства в присутствии Жекова. Ссылаясь на информацию, получаемую от отца, он предполагает, что немцы, приглашая Лукова и Пантева в Берлин, намерены устроить "смотрины" на случай, если им захочется сменить кабинет на более отвечающий их планам. Позиция его абсолютно тверда: если немцы пойдут на такой шаг, он не останется в Болгарии и не будет играть "позорную роль кукольного датского короля". Обсудив, пришли к выводу, что следует принять меры, возможно, для начала переговорив с Дочевым...»

Решение, к слову сказать, очень в духе Бориса, унаследовавшего от отца уникальное умение работать с людьми, только, в отличие от Фердинанда, душевно и дружелюбно, обаяя без нажима. В самом деле, Иван Дочев (позывной «Фюрер»), реальный основатель «Легионов», оттесненный генералом от руководства, убежденный монархист и к тому же в минимальной для нацика степени больной на «известную тему», был куда популярнее Лукова в провинции, и сыграть на его обидах при правильном подходе сложности не представляло.

Неудивительно, что «случайно заполучив» отчеты Управления «Б» (работа с «ультраправыми») о причастности «национального героя» к ряду «попилов», Дочев-Фюрер молчать не стал. После этого в рядах «легионеров» пошел разброд, встревоживший даже посла Бекерле, под Рождество 1942 года сообщившего в Берлин, что «на данный момент влияние “Воина" [т.е. Лукова] сохраняется только в столице, в студенческих кругах, что серьезно осложняет работу», Филов же после очередной аудиенции поверил дневнику: «По мнению царя, на месяц или два с этой стороны какой-то опасности ждать не стоит, но головная боль осталась...».

Справедливости ради: в благостном для «маленького болгарина» 1942-м голова болела не только у Его Величества. Коммунистам тоже нездоровилось. Провал «подводников», «парашютистов» и верхушки подполья и неубедительная, мягко говоря, активность крохотных чет до такой степени не соответствовали пышным гарантиям Загранбюро «инстанции», что «инстанция» нашла время рассердиться.

Тов. Димитрову, тов. Коларову и прочим почтенным «зарубежным» товарищам сделали втык и велели расширять влияние в массах, то есть, как положено, строить Отечественный Фронт по образцу Югославии, Греции, Франции и других нормальных оккупированных стран, дабы «сплотить и возглавить». Ну и велено — сделано: 17 июля радио «Христо Ботев» передало на Болгарию программу, скопированную с уже имеющихся образцов: даешь разрыв с Рейхом, союз с СССР и Западом, свержение правительства Филова, восстановление Конституции и формирование национального правительства, пользующегося доверием народа, плюс созыв Великого Народного собрания, чтобы оно определило «будущую форму правления в Болгарии». И никаких социализмов — исключительно народная демократия. И всё бы хорошо, но...

Программа Отечественного Фронта

Но Болгария-то не была оккупирована. И если в странах, взятых за образец, такие программы и такие фронты возникали силою вещей, снизу, по ходу общей работы, когда не до расцветки партбилетов, потому что дело одно на всех, то тут идею переписали и спустили сверху, даже не задумавшись, что для «объединения всех антигитлеровских сил» предпосылок нет. В результате из всех, кому предложили сплачиваться (а предлагали всем-всем-всем), присоединились только всегда на всё готовые «звенари» Кимона Георгиева. Да еще проявил интерес уважаемый человек Никола Петков, и.о. лидера «правых земледельцев», которым всё равно терять было нечего, поскольку их лидер, д-р Гемето, сидел в Каире у англичан, и сами они тоже сидели, если не в парламенте, то в ссылке.

Прочие, ознакомившись с документом (благо, ничего противозаконного в факте консультаций не было), сказали, что всё приемлемо, но легальные методы надежнее, а кроме того, хотя коммунисты мягко стелют, веры им нет. Уперлись даже меньшевики, прислушавшись к мнению авторитетного Сотира Янева, некогда друга СССР, после пары поездок туда почему-то решившего, что Рейх лучше. А ехидный журналист Данаил Крапчев, о котором мы уже упоминали, тонко сострил, что «г-ну Петкову стоит подумать, какой костюм надеть, когда нынешние друзья поведут его вешать».

В общем, не получилось. Правда, в Коминтерне и Загранбюро об этом и слышать не хотели, так что «инстанции» сообщили, что всё в полном порядке — Отечественный Фронт, как указано, создан, но на места послали строжайшее распоряжение: исправлять ситуацию. Вот как хотите, так и исправляйте. А поскольку на местах, после гибели или ареста почти всех опытных руководителей, вопросы решал либо резкий молодняк, либо еще более резкие полевые командиры, исправлять решили кардинально.

Нет, разумеется, индивидуальный террор (если речь шла не о провокаторах, которых уничтожали в рабочем порядке) партией был давно, еще после взрыва в соборе, надолго сделавшего ее изгоем, осужден как «левое сектантство». Но... Цитата: «Безусловно, террор как основная форма борьбы недопустим. Однако искоренение одиозных персон было необходимо для предотвращения войны с Советским Союзом, к которой они вели страну, а с другой стороны, исполнение приговора именем народа должно было напугать других фашистов».

В общем, если нельзя, но надо, значит можно. От имени народа, при том что народу 6 миллионов, в партии максимум 6 тысяч, а приговор выносят шесть человек. Но это, сами понимаете, пустяки, дело житейское, — и в конце 1942-го по распоряжению Эмиля Маркова, политкомиссара Центральной военной комиссии, в Софии на базе ячейки Славчо Радомирского, самой эффективной подпольной боевой группы, была сформирована «ликвидационная чета», под конец года получившая окончательный список на исполнение.

Список не длинный. Полтора десятка имен. Несколько видных политиков — в частности, Александр Цанков (понятно) и Сотир Янев («клевещет на СССР и убеждает социал-демократов не верить коммунистам»); несколько журналистов, «чьи ядовитые перья, — пояснила позже Цола Драгойчева, — изображали партию как сборище террористов, стремящихся к диктатуре, а Отечественный Фронт — как попытку волка натянуть овечью шкуру». Отдельной же графой — Христо Луков, с которого 13 февраля 1943 года и начали отстрел. И тут возникают вопросы...

На самом деле, сопоставляя события зимы и начала весны 1943-го, ощущаешь привкус некоей фантасмагории. Прежде всего, сразу же после покушения «красные» от акции открестились (дескать, не мы), и это понятно. А Москва разразилась специальным заявлением, обвинив в убийстве генерала власти Болгарии. И это тоже понятно: чтобы сразу снять подозрения с себя. Но вместе с тем и странно. Убивали тогда много и многих, а на дворе 1943-й, Сталинград, у Кремля масса дел — и вдруг среди этой круговерти у МИД СССР (ладно бы у Коминтерна!) находится время дать оценку мелкому, в общем, событию в маленькой, ничего принципиально не решающей стране.

Зачем? Нет ответа. Но Филов заносит в дневник: «Москва обвиняет в убийстве Лукова правительство, и, к сожалению, эту точку зрения разделяют "легионеры"». Вскоре на улице валят сотрудника полиции Александра Златкова, и невесть откуда возникает слух, что власти «зачистили» убийцу генерала, причем эту версию подхватывают и «приличные» политики как от «партии власти» (Александр Цанков), так и от «лояльной оппозиции» (Никола Мушанов). В итоге «Легионы» распадаются на кучу враждующих фракций, самая большая из которых — сторонники Ивана Дочева — заявляет, что отныне «не верит правительству, а верит только царю».