Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 114)

В августе 1943-го на встрече с Борисом фюрер сообщил царю, что «следует создать Великую Македонию, включающую бывшую итальянскую зону и часть Албании. Естественно, в составе Болгарии, вроде протектората Богемия в Рейхе», указав, что такой вариант Иванушке подходит. Его Величество возражать не стал, признав: «Из Ванче может получиться мудрый державник», — но вскоре по некоторым обстоятельствам инициатива заглохла.

А теперь, вопреки обыкновению рассматривать судьбы людей через события, а не наоборот, поговорим о судьбе одного человека. Очень уж показательна и актуальна эта судьба для понимания того, что было, что будет и чем сердце успокоится, — и далеко не только на Балканах середины прошлого века.

Методи Шаторов родился в турецкой еще Македонии, в 1898-м. Запомним дату: она, как мы увидим, очень важна. Дальше всё как у многих неравнодушных ребят. Всей душой принял идею автономной болгарской Македонии; в 1919-м, после передачи Македонии сербам, эмигрировал в Софию; вступил в БКП, дрался в дни Сентября. В 1925-м стал членом ВМРО — так называемой объединенной (на марксистской платформе). С 1928 года — член ЦК БКП; сидел, сбежал в СССР, работал в Загранбюро, потом нелегал в Болгарии, потом — в Испании.

Методи Шаторов

В 1934-м, когда Коминтерн, полагая, что Балканам не нужны «гегемоны», а нужна Балканская Федерация, решил, что македонцы все-таки не болгары, а отдельный народ, которому нужна своя Компартия, в рамках партийной дисциплины принял это решение, с которым был не согласен, и поехал в Югославию создавать и возглавлять ЦК Коммунистической партии Македонии (КПМ). По личному авторитету в рядах КПЮ считался примерно на уровне Милована Джиласа и Иосипа Броз Тито.

Резко выступал против сербизации македонских болгар, по ходу придя к выводу, что и македонизация в версии Тито по сути является разболгариванием, в связи с чем открыто заявил, что Македония должна выйти из состава Югославии. Это само по себе противоречило линии Коминтерна (то есть Москвы), но поскольку своего лидера поддержало большинство ячеек «Вардарской бановины», тему предпочли замылить без оргвыводов, пообещав когда-нибудь рассмотреть.

В апреле 1941-го, после краха Югославии и появления Акционных комитетов, агитировавших за Воссоединение, Шаторов (или, как его называли, тов. Шарло) данную линию поддержал и вышел на связь с руководством болгарских коммунистов, сообщив, что Компартия Македонии считает себя македонским отделением БРП. Безусловно, Тито был в бешенстве, однако подавляющее большинство местных коммунистов сказало «да», поскольку, как и основная часть населения, по-прежнему считало себя болгарами, и Коминтерн решил промолчать.

Однако после 22 июня всё изменилось. Тито потребовал признать Шаторова предателем, началось противостояние, причем на стороне Шаторова выступили все местные комитеты. Последнее слово было за Коминтерном, и Коминтерн, то есть тов. Димитров (естественно, с одобрения старших товарищей), решив уважить старого друга Иосипа, постановил: Компартия Македонии остается в составе КПЮ, а ее члены должны «отказаться от великоболгарского шовинизма», после чего тов. Шарло был исключен из КПЮ и уехал в Пловдив.

Дальнейшая судьба его для нас не очень важна. Важно, что думали на сей счет лидеры КПМ, поддержавшие в споре Тито. Сам-то Тито — полухорват-полусловенец — ясен пень, стоял на том, что «Старый болгарин» (еще один позывной тов. Шарло) — «контрреволюционер» и «враг сербского и македонского народа». И его, Тито, «проконсул по Македонии», Светозар Вукманович-Темпо, варяг из Черногории, поддакивал, клеймя «злодейскую фракционную деятельность Шарло», из-за которой «низовые партийные организации развалились».

Но это понятно: оба они к Македонии никакого отношения не имели и, претендуя на власть во всей партии, а потом и во всей Югославии, сепаратистов не любили. А вот что не совсем понятно, так это позиция «местных товарищей» на уровне ЦК, — и тут не побоюсь длинных цитат.

Лазар Колишевский: «Вместо того чтобы призывать добровольцев защищать страну [...] Шарло занялся созданием национального фронта для борьбы с великосербским режимом вне зависимости от того, кто его [Шаторова] поддерживал: "ванчомихайловцы", тайные фашисты или простые "сербофобы". Он не видел ничего, кроме слепой борьбы с великосербским режимом».

Цветко Узуновский: «Теория Шарло о том, что болгарские фашисты не были оккупантами, открыто отрицает существование македонцев как отдельного народа. В его великоболгарской душе Македония означает только провинцию Болгарии, где живут именно болгары, а не македонцы, у которых свои национальные различия и чувства. Отсюда ясно, почему он призвал македонцев перейти под фашистскую власть и бороться с ней в рамках "единой Болгарии", а не гнать болгарских оккупантов с нашей земли».

Вера Ацева: «С политической точки зрения проблема в том, что в глубине души Шаторов не убил в себе болгарина. Он говорит не о Болгарии, а о болгарской Македонии и болгарских македонцах, а это еще хуже. Он отрицает всю работу, которую мы с таким трудом проделали над собой».

Для понимания достаточно. Для полной ясности следует добавить, что и Лазар Панев Колишев (1914 г.р.), и Цветко Николов Узунов (1916 г.р.), и уже тем паче Вера Иванова Ацева (1919 г.р.) были тогда совсем молоденькие. Тов. Шарло тоже был далеко не стар, но все-таки уже на пятом десятке, и взрослел в эпоху, когда понятие «македонец» было синонимом слова «болгарин» в той же степени, что и «румелиец» или «добруджанец», и обозначало различие чисто по месту рождения.

К слову, сельские болгары в своем болгарстве не сомневались никогда (недаром же местные ячейки горой встали за Шаторова), а вот партийные македонские звезды первой величины, вчерашние подростки с некоторым образованием, взрослели в обстановке, когда мозги промывали со всех сторон. И если грубое «великосербие» вызывало у ребят отторжение, то мантра «Македонцы — не болгары», в исполнении хоть «красных», хоть «федералистов», работала.

Другому просто не учили, и Болгария после 1934 года по политическим причинам уже не вмешивалась, а ВМРО «автономистов» уже фактически не существовала. Отсюда и мнение: «Сегодня мы должны бороться против убеждения людей, которые всё еще не разрушили великоболгарские иллюзии, продолжая распространять различные антимакедонские стереотипы о нашем языке, нашей нации и фальсифицировать нашу историю, мешая нам убить в себе болгарина».

При таком подходе, понятно, Шаторов с его «Македония це Болгария» в глазах юных борцов мало чем отличался от Иванушки Михайлова, стоявшего на том, что «Македония це Македония, но македонцы — болгары». Однако до поры до времени все эти документы предназначались для внутреннего пользования, для «исполинов духа», а от простого народа тщательно скрывались. Обывателям полагалось знать только, что Македония, особенная и своеобычная, достойна лучшей участи, нежели быть просто провинцией царства.

Под эту сурдинку коммунистам, упорно воздерживавшимся от категорических заявлений про «после войны», удалось привлечь к сотрудничеству Методи Андонова-Ченто, очень авторитетного демократа и активиста борьбы с «великосербами», даже приговоренного к смертной казни за защиту права болгар говорить по-болгарски, но помилованного.

С царскими властями он, впрочем, тоже не поладил, ибо считал, что Македония для Софии будет «всего лишь придатком». Югославские коммунисты заверили его в том, что «вторая Болгария» — их идеал, после установления контактов с ними он угодил в лагерь, а спустя два года, бежав, по личной просьбе Тито включился в работу «на благо будущей независимой болгарской Македонии».

Во многом благодаря его усилиям 2 августа 1944 года в монастыре Прохор Пчинский близ города Куманово (тоже экс-итальянская зона — на территорию царства партизаны по-настоящему заходить опасались) состоялся съезд Антифашистского собрания по народному освобождению Македонии (АСНОМ). Итог: провозглашено «независимое демократическое государство самостоятельной македонской нации с самостоятельным македонским языком» и создана Народно-освободительная армия Македонии (НОАМ) — на базе подходящих из Боснии частей Народно-освободительной армии Югославии (НОАЮ).

В этот момент, когда сэры окончательно поставили на Тито, а с севера шла Советская армия, в Берлине вновь вспомнили об Иванушке. «Виделся с Михайловым, — сообщал руководству Шелленберг. — Долго говорили. Пришли к выводу, что ситуация безнадежна, но, на мой взгляд, если кто-то способен хотя бы частично сделать то, что нам нужно, то это он», — и 1 сентября Гитлер приказал провозгласить независимую Македонию во главе с Михайловым. Однако Скромный ответил, что не может решить, не побывав на месте.

Утром 3 сентября «водач» прилетел из Загреба в Софию, а спустя два дня был уже в Скопье, где, переговорив со старыми и новыми знакомыми — всеми, кто по тем или иным причинам не хотел прихода сербов или «красных», категорически отказался от предложения, назвав провозглашение независимости «преступной ошибкой». Более подробно он пояснил свои мотивы в письмах близким друзьям, Анте Павеличу и кардиналу Анджело Ронкалли. «Люди, если я позову, готовы пойти на этот шаг, — писал он, — но хватит Македонии быть орудием в чужих руках и нести бессмысленные жертвы».