Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 106)

Царь не был исключением. Он вообще-то, побывав в свое время на передовой, давно стал пацифистом, а с точки зрения политики был пацифистом вдвойне, ибо понимал, что зернышку меж жерновов не уцелеть. Хотя, с другой стороны, как никто и осознавал, что в складывающейся ситуации рано или поздно выбирать всё равно придется, и когда этот момент наступит, выбор будет не в пользу «великих сил», а в пользу Германии.

Это, конечно, уже была не та Германия, которую он любил, родство с которой ощущал, и тем не менее, при всей известной в обществе брезгливости к нацизму и тщательно скрываемой — лично к Гитлеру, второй Кобург ясно понимал: само геополитическое положение его небольшого царства не позволит ему оставаться в стороне, и даже если не захочет, всё равно заставят.

К тому же приходилось учитывать общественное мнение, а над его обработкой Рейх потрудился на совесть. Еще в 1938-м немцы начали спонсировать журнал «Родина», руководимый известными историками Борисом Йоцовым и будущим премьером Богданом Филовым, которому заодно финансировали раскопки и организовывали публикации за рубежом; на всю катушку пахала «Немецко-болгарская культурная лига» — официальная «крыша» «Kriegsorganisation Bulgarien», одного из представительств Абвера, и т.д. Интеллектуалов приручали, и приручали намертво.

О прозе жизни и вовсе говорить нечего. Болгарская экономика была самым тесным образом — по факту неразрывно — связана с экономикой Рейха. Пусть и по самым объективным причинам — Берлин покупал всё, а СССР и «демократии» болгарским экспортом почему-то не интересовались, но тем не менее. Пусть стеснительно, пусть нежелательно, но как есть — так есть, и ничего не поделаешь.

Единственным вариантом оставалось как можно дольше вилять и лавировать, уклоняясь от конкретного выбора, оказывая обеим сторонам мелкие услуги, и ждать — в надежде, что пронесет. Или, если угодно, держать паузу, доказывая сторонам будущего конфликта, что толку от Болгарии в битве гигантов чуть, зато, оставшись нейтральной, она сможет принести много пользы, — тем самым как минимум повышая ставки.

Иными словами, перед Борисом стояла задача, максимально оттянув «момент истины» (а в идеале избежав этого момента), использовать ситуацию для ревизии Нёйиского договора, то есть для восстановления разорванной страны. Ладно, без Македонии. Но уж точно вернуть Южную Добруджу, похабно оттяпанную в 1913-м румынами, а если получится, то и Западную Фракию — выход к Беломорью, — откромсанную греками по итогам Первой мировой.

Карикатура, изображающая процесс присоединения европейских стран к союзу с Рейхом

Эти вопросы за истекшие годы София никогда не снимала с повестки дня, постоянно вынося на рассмотрение Лиги Наций, но была предельно осторожна, неизменно подчеркивая, что просит только справедливости и только мирными средствами. Неизменным был и отказ: Лондон и Париж, создав Версальскую систему, ни о какой ее ревизии и слышать не хотели, не говоря уж о том, что Болгария была для них ничем, а вот Югославия (для Франции) и Греция (для Англии) — ручными и полезными.

Равным образом ничем не мог, да и не хотел помочь СССР. Кремлю на «Версаль» было плевать, он и сам от него немало пострадал, но, ориентируясь в то время на «демократии», тоже ни о каких ревизиях слышать не хотел и Болгарией не интересовался, после восстановления отношений рассматривая ее как удобный «наблюдательный пункт» на Балканах и ничего больше.

Куда сильнее советское правительство интересовала Турция, традиционно хорошие отношения с которой обеспечивали интересы Москвы в зоне проливов, — и в этом направлении Москва работала активно. С Софией же, в сущности, до начала 1939 года поддерживались отношения разве что формальные, на всякий случай и безо всякого развития.

А вот потом обстановка начала меняться. В Анкаре, где уже не было Ататюрка, его наследники, после долгих размышлений, сделали выбор в пользу Лондона, что никак не устраивало Москву, и за кремлевской стеной, где в Балканах были более чем заинтересованы, а в нерушимость

Конвенции Монтрё[141] не особо верили, возник интерес. Пока еще не первоочередной — главные матчи игрались с «великими силами», но реальный и от месяца к месяцу растущий.

Так что НКИД оживился. Из газет исчезли колкости в адрес болгарских политиков, несимпатичных БКП, в Софию пошли сигналы о «великом единстве славянских народов», и когда в начале августа в Москву, впервые в истории, прибыла представительная болгарская парламентская делегация, ее встретили по первому разряду, предельно пышно и тепло, сразу взяв быка за рога: хотим военного союза и базу в Бургасе, а еще лучше — в Бургасе и Варне.

В ответ, имея четкие инструкции, болгары были откровенны: мы очень зависим от Германии, но боимся войны, поэтому, ежели что, будем изо всех сил хранить нейтралитет. Но, с другой стороны, Рейх — единственная великая держава, не заинтересованная в сохранении «версальских» границ, и потому связь с ним нас весьма интересует. Вот если бы СССР...

Намек Вячеслав Михайлович[142] и Иосиф Виссарионович, разумеется, поняли, однако в начале августа возможность союза с «демократиями» еще не вполне развеялась, так что ответили расплывчато. Типа, Рейх нам враг, его друзья — наши враги, болгарам придется определиться, и «если кто-то в Софии думает открыть дорогу на Стамбул немцам и итальянцам, то пусть знает, что натолкнется на решительное противодействие Советского Союза». Но в то же время мягко поддержали в том, что Нёйиский договор не догма и очень несправедлив. А спустя всего три недели херр Риббентроп прилетел в Москву, и всё изменилось...

Пакт. А за пактом — крах Польши. А за крахом Польши — большой советско-германский договор. Это была уже не мюнхенская сделка в узком кругу — это была самая настоящая, глобальная ревизия «Версаля», — и главное, две державы, для Болгарии ключевые, внезапно перестали быть врагами, что само по себе давало шанс на сближение с обеими без риска кого-то обидеть (кроме, конечно, «великих сил», но от них София и так ничего доброго не ждала).

В Софии, как писали в Берлин немецкие дипломаты, пакт Молотова-Риббентропа был воспринят восторженно, аж до плясок на улице. «Теперь, — захлебывался от восторга "русофил" Никола Антонов, посол Болгарии в СССР, — наши отношения еще более улучшатся, ибо если раньше было некоторое недоверие, то теперь его уже быть не может». И сам премьер Кьосеиванов подводил итог: «Заключение германо-советского пакта убедило прежних противников "шагания в ногу" с Германией в правильности политики болгарского правительства. Вся страна восприняла пакт с радостью и большим облегчением».

Резко, рывком началась дружба. В Болгарию хлынули ранее запрещенные советские газеты и книги, советские фильмы собирали аншлаги, советское стало модным, ранее нередкие разговоры об «ужасах коммунизма» гасли на корню, «легионеры» попрятались, провокаторов били на улицах. Легальные «красные», рвя на ветошь «англосаксонских плутократов», переходили границы настолько, что по требованию послов пришлось лишить мандатов несколько депутатов Народного собрания.

Буквально за два-три месяца советское влияние в Софии если и не достигло уровня немецкого, то сильно приблизилось к нему, что изрядно обеспокоило посольство Рейха. Но из Берлина пришло указание не дергаться: советско-германский медовый месяц был в разгаре, и щемить велели только сэров. Больше того, фашисты в знак любезности закрыли программы поддержки своих сторонников в Софии, после чего «цанковцы» быстро покатились под откос, растерянные «ратники», пометавшись, легли под полицию, а «легионеры», если кто не сделал того же, ушли в глухую оппозицию монархии.

Сэры же в самом деле засуетились. И месье тоже. Допрыгавшись со своим издевательством над СССР до пакта, теперь, в разгар «странной войны», они уже понимали, что перегнули палку, и спешно пытались как-то развернуть Болгарию к себе — в рамках, скажем, «Балканского нейтрального блока», ради «совместной защиты нейтралитета от нападения с севера». Однако всё это — на условиях «уважения к установленным границам», а при таком подходе реального разговора быть просто не могло.

«Ревизионистская Болгария, — докладывали тов. Молотову эксперты НКИД, — оказалась вдруг в центре всеобщего внимания, за ней заметно стали ухаживать». «Болгария никогда не пользовалась таким вниманием со стороны всех стран, каким она пользуется сейчас», — подтверждал Никола Антонов. А премьер Кьосиванов в те дни записал в дневнике: «Как всегда! Стоило у бедной сиротки, которую каждый старался обидеть, появиться двум сильным родственникам, как все обидчики тут же бегут признаваться в любви!».

Вот только ни цветы, ни букеты уже не помогали. «Приличные» политики, готовые лоббировать роман с Парижем и Лондоном, потеряли всякое влияние; премьер-«англофил» разводил руками, поясняя, что даром только дуры под венец идут; «левые» вопили: «Навеки с Россией!»; «правые» голосили: «Deutschland über alles!»,[143] — и в итоге попытки «демократий» чего-то добиться ушли в свисток, зато Рейх ничего кроме нейтралитета не требовал, разве что развивать торговлю, против чего никто и не возражал, а Москва и более того...