Лев Вершинин – Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе (страница 108)

Однако такого козыря, как ни давили из Берлина, царь на руки фюреру не сдал, и в результате в ответ на прямое предложение Риббентропа о подключении к Тройственному пакту 25 ноября последовало: в целом подумать можно, только не о подключении к «тройке», а о партнерстве с нею, но при обязательном условии: «Болгария — главный вопрос переговоров — должна быть, по договоренности с Германией и Италией, отнесена к сфере интересов СССР, как это сделано Германией и Италией в отношении Румынии, с вводом советских войск в Болгарию».

Логика, в принципе, прозрачна и очевидна. Контроль над проливами в Москве считали альфой и омегой своей черноморской политики, Турцию рассматривали как максимально вероятного потенциального противника и в связи с этим от Болгарии отказаться не могли. Однако в той же — если не большей — мере поступиться Болгарией не мог и Рейх: по итогам Первой мировой вывод «никаких Салоникских фронтов!» был для командования вермахта, да и для фюрера, аксиомой.

Так что неожиданно провальный для дружественной Италии исход первого этапа войны с греками, учитывая перспективу высадки британского экспедиционного корпуса, означал безусловное вмешательство Берлина в события. Старт операции «Marita» был дан, и теперь открутиться от роли транзитера сосредоточенных в Румынии германских войск, направлявшихся на север Греции, шанса у Софии не оставалось.

16 ноября царя срочно вызвали в Берлин, где приняли на высшем уровне, с почетом, но дали понять, что никакие возражения никого не интересуют, а спрашивают согласия только из большого уважения. При несогласии войдут без спроса. Если же Его Величество столь сильно опасается, что СССР, обидевшись на присоединение к Тройственному пакту, атакует Болгарию, так пусть имеет в виду: пока нет подписи, на поддержку Рейха рассчитывать не стоит.

Проявив чудеса изворотливости, Борису и на сей раз удалось получить время на размышления. Вернувшись в Софию, он пригласил к себе Николу Мушанова, лидера «англофильской оппозиции», которого глубоко уважал, и сообщил ему, что «это уже явный шантаж. Вырваться из клещей, в которые меня зажал Гитлер, можно было дав согласие, но оставив открытым вопрос о дате. А кроме того, судите сами, можем ли мы пренебречь германскими гарантиями, глядя на происходящее в Эстонии, не говоря уж о Финляндии? Если вы, мой друг, видите хоть самую малую возможность другого выхода, я внимательно слушаю».

Мушанов, однако, ничего подсказать не смог, но поделился результатами бесед с м-ром Ренделлом, послом Великобритании, просившим передать царю, что помочь ничем не может, однако уверен, что Болгария, допустив вермахт на свою территорию, «неизбежно станет театром боевых действий», а Лондон в этом случае не гарантирует ей после войны «ни территориальную целостность, ни, возможно, даже независимость».

В чужую душу не заглянешь. Но если всё же попытаться, Борису не позавидуешь. Практически все мемуаристы сходятся в том, что он ставил перед собой три задачи: уберечь свою страну от войны, вернуть как можно больше утраченных болгарских земель (в идеале «третью сестрицу» тоже) и не допустить раскрутки в Болгарии «прибалтийского» варианта, который, в случае появления на ее территории баз РККА, считал неизбежным.

При этом абсолютное большинство офицерского корпуса твердо стояло за союз с Рейхом (хотя и соглашалось, что лучше бы без войны), практически весь крупный бизнес, завязанный на Рейх, с этим вполне соглашался, а об «ультраправой» оппозиции («легионеры», «ратники», национал-социалисты, ветеранские клубы) и вообще говорить не приходится. И союз с Рейхом, который требовал только права прохода через Болгарию, взамен обещая вернуть всё, что отняли «демократии», казался вполне солидным и перспективным, в отличие от англосаксонских вариантов: дескать (как советовал Джордж Ренделл), если немцы войдут без спроса, дайте по ним хоть один артиллерийский залп, и...

И что? Да ничего. Вас тогда, конечно, оккупируют, но рано или поздно мы вас освободим, и тогда по итогам войны у вас ничего не отнимут. Хотя, конечно, ничего и не дадут. «А где гарантия, что вы выиграете?» И — молчание. В таком варианте, разумеется, с представителями Лондона (а затем и Вашингтона) говорить было не о чем, да и незачем, и правительство закрывало глаза на то, что хлынувшая в страну волна немецких «бизнесменов» и «туристов», формально не имея разрешения, готовит аэродромы к появлению самолетов Люфтваффе.

Однако такой расклад совсем не нравился Москве, и Москва усиливала нажим. «Если Болгария нуждается в какой-либо гарантии, СССР готов такую гарантию дать, — чеканил тов. Молотов. — При этом нынешний внутренний режим и государственный строй Болгарии должен остаться таким, как он есть и как этого хочет сама Болгария». Однако ни Борис, ни премьер, ни прогерманские круги, ни «англофилы» Кремлю не верили, отвечая в том духе, что «Болгария, не чувствуя себя в опасности, не нуждается в гарантиях», а стало быть, никакой пакт не нужен — во всяком случае, Софии.

Но у Москвы было иное мнение, и 25 ноября в Болгарию прилетела птица высшего полета — Аркадий Соболев, генеральный секретарь НКИД, — с миссией столь секретной, что даже болгарский посол в СССР узнал о ней лишь постфактум, а узнав, сообщил руководству: «Они хотели Вас застать врасплох и боялись, как бы их не опередил Гитлер. [...] У меня создалось впечатление, что они готовы на всё, лишь бы подписать с нами пакт».

И действительно, предложения тов. Соболева были роскошны. «Поддержка национальных устремлений Болгарии не только в Восточной, но и в Западной Фракии», «все виды помощи в случае любой угрозы» и «любая помощь деньгами, продовольствием, вооружением и сырьем в объемах, указанных болгарской стороной». А за всё это всего-то навсего «оказать помощь СССР в случае возникновения реальной угрозы его интересам в районе проливов».

Хотя, если конкретнее, то, как пишет в мемуарах со слов мужа царица Иоанна, обозначена была «русская морская база в Бургасе». И если да, то (пункт 12) «со стороны СССР отпадут возражения против присоединения Болгарии к известному пакту трех держав. Вполне вероятно, что и Советский Союз в этом случае присоединится к Тройственному пакту».

Естественно, ответ вновь был однозначно отрицательным. Деликатно, с реверансами, комплиментами и расшаркиваниями, но все-таки. В очень осторожной форме, с привычной ссылкой на страх перед Рейхом, но на сей раз с добавлением и нового аргумента: «Подписание подобного пакта, как всем понятно, направленного против Турции, усиливает опасность войны. Болгария всегда страдала, когда ее подозревали в том, что она является орудием России, и сегодня это будет воспринято именно так обеими воюющими сторонами, к которым, при первом упоминании о базах, присоединится и Анкара. Если же подписания не будет, то не будет и опасностей, а значит, не нужно и гарантий».

Вполне здраво, согласитесь. Но в Кремле такой вариант исключали, и 25 ноября откуда следует раздался звонок в Загранбюро ЦК БКП, лично тов. Димитрову, а когда генсек Коминтерна примчался в «инстанцию», «инстанция» сообщила ему, что Болгарии предложен союз, «и если болгары не примут это наше предложение, они попадут целиком в лапы немцев и итальянцев и тогда погибнут. Нужно, чтобы это предложение знали в широких болгарских кругах». Вопросы есть? Да, денег будет столько, сколько нужно. Еще вопросы? Хорошо. Исполняйте.

И рвануло. Нелегалы, подключив «легалов» и сочувствующих, развернули работу так, что (сейчас, читая, диву даешься: без всяких ТВ и интернетов!) в считаные дни подняли на уши всю страну. Личное пожелание «инстанции» обязывало, и в операции задействовали всех, даже сидящих и отбывающих ссылку, и более того, самые ценные кадры, с огромным трудом внедренные на серьезные должности.

Листовки с обращением ЦК БКП, вкратце излагающим содержание сверхсекретного документа, наводнили столицу и провинцию до самых до окраин, листы для сбора подписей лежали даже под столовыми приборами в элитарнейшем «Юнион-клубе». Аршинные граффити «Даешь пакт с СССР! Даешь союз с Советской Россией!» красовались везде, вплоть до околотков, моргов и «легионерских» клубов; их можно было увидеть и в школах, в университете.

На заводских трубах, флагштоках управ и маковках церквей реяли алые флаги с серпом и молотом. На полную катушку заиграло «русофильство»: петиции подписывали и заможные[146] селяне, и монахи, идею пролетарской революции по статусу не воспринимавшие. Тысячи коллективных писем, десятки рабочих, студенческих, школьных делегаций, являвшихся в казенные присутствия, вплоть до канцелярии Его Величества. И это всего лишь за два дня. Согласитесь, впечатляет...

В целом, по подсчетам «друзей», в акцию включилось 23 процента населения страны (по мнению «врагов» — около шести процентов, что, согласитесь, тоже немало) — и размах «спонтанной народной кампании» произвел впечатление на всех, вплоть до далекой грозной «инстанции». Но... Но вот ведь беда, сам собой вылез на повестку дня неприятный вопрос.

На «меморандуме Соболева» стоял гриф «Строго секретно» с указанием пятерых посвященных, и если его содержание оказалось в мельчайших деталях известно софийским нелегалам, болгарским властям оставалось только предположить, что информацию слил кто-то из этой пятерки. А кто конкретно — то ли тов. Сталин, то ли тов. Молотов, то ли тов. Берия, а может, и тов. Соболев, уже не так важно. Важно, что доказательство вмешательства СССР во внутренние дела Болгарии было налицо, и это не только напугало Софию, но и крайне рассердило Берлин, что никак не входило в планы Москвы.