Лев Василевский – Чекистские были (страница 3)

– На стол оружие! – приказал Осипов.

Откуда-то из бесчисленных складок своих широких штанов аджарец извлек парабеллум и, положив его на стол, вновь отступил с поднятыми руками.

– Опусти руки! – раздраженно сказал Осипов. – Где клинок? – и он указал на пустые ножны кинжала, висевшие на поясе хозяина.

Тот молча указал на пол: возле печки, среди щепок, лежал обоюдоострый кавказский кинжал.

– Зови ребят, – приказал Осипов.

Выйдя на террасу, я позвал обоих. Пес продолжал неистово лаять. Али полез под дом, и оттуда тотчас донесся визг побитой собаки. Али отвязал ее и выпустил на волю.

– Кто это? – спросил Осипов, указывая на лежавшего на топчане человека.

Хозяин сделал неопределенный жест руками, не произнеся в ответ ни слова. При этом он шагнул к столу.

– Ладно, стань в сторонку и не мешай, – приказал ему Осипов, бросив настороженный взгляд на стол, на котором лежал пистолет аджарца. Николай тотчас же взял его, засунул себе за пояс.

– Прибавь света в лампе!

Я вывернул фитиль, но от этого через закопченное стекло света не прибавилось. Мы занялись осмотром хижины. Неизвестный человек продолжал лежать на топчане, будто все происходившее не имело к нему никакого отношения. Он даже не повернулся от стены, не освободил головы, укрытой пальто. В его позе не было заметно напряженности или настороженности, ничего, что выдавало бы его беспокойство. Мы быстро перетряхнули немногочисленные вещи, осмотрели содержимое небольшого седельного мешка, в котором нашли пару грубошерстных носков и овечий пузырь с кукурузной мукой, смешанной с бараньим салом, – обычная пища горцев на длинных переходах. Ничего подозрительного в этой убогой хижине не было. Когда закончили обыск, Осипов обратился к лежавшему на топчане:

– Уже выспались! Вставайте!

Неизвестный не заставил повторить приглашение. Не спеша сбросив пальто, сел, свесив ноги с топчана. – Здравствуйте, – без тени смущения произнес он.

– Здравствуйте, – в тон ему ответил Осипов. – Выкладывайте, что там у вас имеется.

– Кроме этого дорожного несессера, у меня больше ничего нет. Здесь бритва, зубная щетка, мыло. Вот, возьмите, – и он протянул небольшой футляр из коричневой кожи.

– Однако налегке вы направлялись в заграничную поездку…

– Как видите, налегке. Не тащить же с собой чемоданы. – Незнакомец был спокоен.

– Резонно. А документы, деньги, золото у вас имеются?

– Документы и деньги я должен получить там, перейдя границу. Все советские деньги я отдал ему, – при этом он кивнул в сторону хозяина хижины. – Золота нет.

Я поверил всему сказанному этим человеком и был разочарован не столько тем, что ничего при нем путного, подтверждающего его шпионскую деятельность мы не обнаружили, сколько тем, что задержание прошло спокойно, без попытки к бегству, без сопротивления. Скучная обыденность! А человек оказался именно тем, кого мы искали!

– Значит, ничего нет? Что ж, так и запишем. – И Осипов подсел к столу, чтобы заполнить протокол обыска, бланк которого он достал из кармана. Он взял ручку, нагнулся над листом бумаги, но не написал ни слова, даже не спросил имени у задержанного, поднялся и заявил, что протокол будет написан в комендатуре ГПУ после личного обыска арестованного. – А пока отправимся в обратный путь, – проговорил он, обращаясь ко всем и как будто бы ни к кому, решительно шагнул к двери. Но у порога остановился, повернулся к арестованному: – Кроме несессера, у вас ничего с собой не было?

– Вы в этом могли убедиться, – развел руками странный человек.

– Ну, раз нет, так нет! Пошли! – строгим тоном проговорил Осипов, перешагивая порог. И опять неожиданно остановился: я едва не налетел на него. Раздался его мефистофельский смешок: – А что, если мы посмотрим в одном местечке?

– Смотрите. – Арестованный медленно надевал пальто.

Вернувшись к столу, Костя сел на табурет, запустил руку под доску и, как фокусник, вытащил оттуда двойной мешочек из оленьей замши, наполненный золотыми самородками. Их было в обоих отделениях мешочка килограмма два. Заслышав наше приближение, беглец успел воткнуть под доску стола небольшой перочинный нож, подвесив на нем мешочки с золотом.

Задержанный по-прежнему оставался невозмутимым, не проявлял ни растерянности, ни досады или волнения. Я был поражен этой сценой, мастерски разыгранной Осиповым. Мой начальник, производя обыск в хижине, обнаружил так просто и вместе с тем так хитро спрятанное золото!

– Быть может, это не ваше золото? – засмеялся Осипов.

– Мое…

– Вы собирались кому-нибудь его оставить или надеялись сюда вернуться?

– Нет, не надеялся. Не хотел, чтобы оно досталось вам.

– Можно рассчитывать на вашу откровенность в дальнейших разговорах?

– Возможно…

С нескрываемым удивлением я слушал диалог.

– Будем считать обыск законченным, с чистой совестью отправимся домой, – заключил Осипов и, повернувшись к стоявшему в углу хозяину хижины, добавил: – Завтра явишься в ГПУ!

– Ки, батоно[1].

– А он не сбежит? – шепотом спросил я.

– Нет, – уверенно мотнул головой Осипов. – В машине все равно нет места, можешь посадить его к себе на колени.

Это было обыкновенное ехидство: на лице Кости Осипова отчетливо вырисовывалась усталость, он провел рукой по лбу: у него начинался приступ малярии.

Мы вышли из хижины. Дождь продолжал идти, мелкий и частый. Было далеко за полночь. Опять, скользя и падая, мы спускались к оставленному внизу автомобилю. Арестованного посадили на заднем сиденье, а сами сели с двух сторон.

Николай гнал машину вовсю. На разбитом проселке нас бросало друг на друга, и мы даже сталкивались головами. Наконец выехали на шоссе и, разбрызгивая лужи, помчались к Батуми.

Осипов чихал и кашлял, все время хватаясь за голову и кутаясь в свое жиденькое пальто.

– Вы простужены. У вас не в порядке легкие, – вдруг сказал арестованный.

– С чего это вы взяли?

– Я врач.

– Вы врач?

– Да, это моя основная профессия.

– А шпионаж занятие дополнительное?

– Это еще надо доказать…

– Докажем, – спокойно проговорил Осипов, разбирая содержимое несессера, отобранного у арестованного. Наше внимание привлекли два граненых флакона с металлическими пробками, наполненные какой-то желтоватой жидкостью. Осипов отвернул пробку на одном из них и понюхал, сморщив нос. – Я думал, это одеколон. Что тут?

– Лекарство.

Осипов достал из кармана пальто кулек с бутербродом, заботливо приготовленный ему женой, знавшей, что мужа не будет всю ночь. Намереваясь разломать бутерброд, он равнодушным тоном осведомился:

– От каких болезней лекарство?

– От проказы.

– От проказы? А зачем оно вам?

– До поступления на службу в концессию я служил врачом в лепрозории. Есть изолированные колонии для больных этой неизлечимой и очень заразной болезнью.

– Ну, ну, знаю. Так что же?

– Я был, видимо, недостаточно осторожен в общении с ними и сам заболел проказой. Как врач искал разные средства. – Арестованный показал на флаконы.

– Излечивает лекарство проказу? – серьезно прищурился Осипов.

– О нет! До этого далеко. Я экспериментировал, вез это с собой в надежде продолжить опыты за границей, заинтересовать врачей.

Осипова это передернуло: он был мнительным.

– Вы больны проказой? – он невольно отодвинулся от арестованного.

– Увы, – печально проговорил тот.

Мы подъезжали к окраинам Батуми.

– Останови! – приказал Осипов и, сунув бутерброд в руки врача, не открывая дверцы, выпрыгнул через борт на шоссе. – Поезжайте. Скажи коменданту, чтобы арестованного посадили в изолятор. Я скоро буду.

Арестованный пожал в недоумении плечами, разломал бутерброд на две части и одну протянул мне. Машинально я взял. Николай, слышавший весь разговор, нажал на акселератор, и мы понеслись, обдавая брызгами уже появлявшихся на улице прохожих. У меня возникло желание бежать от проклятого прокаженного.