Лев Василевский – Чекистские были (страница 5)

Уходя последним, я решил еще раз оглядеть полутемное нижнее помещение. Прибавив света в лампе, я высоко поднял ее над головой. В правой стене, в самом темном углу, оказалась дощатая дверь, за которой был не обнаруженный нами ранее чулан. Старинная деревянная соха с короткой оглоблей и двойным ярмом для упряжки волов, прислоненная к двери чулана, почти закрывала ее. Отбросив соху, я взялся за железную задвижку двери, намереваясь открыть ее и заглянуть внутрь. В этот момент кто-то с силой толкнул дверь изнутри. Толчок был настолько сильным и неожиданным, что я не устоял на ногах и через лежавшую позади меня соху кувырком полетел на землю. Лампа разбилась и потухла. В полутьме я заметил человека, стремительно выскочившего из чулана и выбежавшего наружу. Я намеревался броситься за ним, но испуганная шумом коза метнулась мне под ноги. Споткнувшись о нее, я опять оказался на земле. Когда же выбрался во двор, там уже никого не было. Я обежал дом, остановился на участке кукурузы; по колебанию высоких густых сухих стеблей можно было определить, что беглец устремился к склону холма; перевалив через него, он мог уйти в горы.

– Стой! Стрелять буду! – крикнул я и, выстрелив в воздух, бросился в кукурузу.

За спиной я услыхал топот ног Арчила и солдата, поспешно спускавшихся по лестнице, их голоса, но, не разбирая, что они кричали мне, продолжал пробираться среди густых кукурузных стеблей.

– Стой! – еще раз крикнул я и на этот раз выстрелил в сторону убегавшего, хотя и не видел его. В ответ из кукурузы раздался гулкий выстрел из крупнокалиберного пистолета. Пуля сшибла несколько листьев в стороне от меня.

Убегавший был вооружен. Такого нужно было во что бы то ни стало задержать. Забыв о предосторожности, я бросился вперед, как гончая за зайцем.

Преодолев кукурузный участок, увидел метрах в пятидесяти впереди себя человека, быстро поднимавшегося по склону холма. Вот он уже достиг гребня, перевалил через него и скрылся из виду. Я был уверен, что беглец быстро спускается по обратному склону холма, чтобы перейти за ним ручей, углубиться в густо заросший горный склон.

Все это промелькнуло в моем мозгу, и я, не думая об опасности, начал взбираться вверх.

У самого гребня я поскользнулся о гладкий камень и упал, только моя фуражка на мгновение показалась над гребнем. Бандит выстрелил, и пуля впилась, вернее, скользнула по краю гребня в стороне, в нескольких сантиметрах от моей головы, обдав меня фонтанчиком сухой земли. Оказывается, бандит залег в нескольких шагах от гребня, ожидая появления моей головы над ним. Взбегая по склону, он запыхался и не мог ни бежать, ни точно прицелиться.

Выстрел остудил мой пыл, заставив трезво оценить обстановку, я залег. Отполз на несколько метров в сторону, намереваясь резко вскочить и сразу стрелять в бандита из своего маузера. Я был уже готов выполнить свое намерение, когда услыхал за гребнем, по ту сторону холма, голос Арчила, а за ним короткую очередь «томпсона». Когда они успели обежать холм и оказаться в тылу у бандита?

Уже ничего не опасаясь, я выскочил из-за гребня. В пяти шагах спиной ко мне, с поднятыми руками стоял беглец. Он все еще держал в руке парабеллум. Внизу, у ручья, Арчил и солдат-пограничник направляли на него свое оружие. Подбежав сзади, я выбил пистолет из рук бандита, сильной подножкой повалил его на землю. Подоспевший Арчил повернул его лицом вниз, вывернул назад руки и надел на них наручники. Мы вывели задержанного на дорогу и, остановив проезжавший грузовик, сели в него, приказали везти нас в комендатуру.

Когда мы поднялись в служебную комнату, Арчил укоризненно смотрел на меня:

– Не знаешь ты, кацо, их повадок. Очень хитрые, коварные люди!.. Вот посмотри, какое у него оружие.

Он вынул обойму из парабеллума и показал мне патрон с тупой пулей. Ее кончик был срезан, и от него внутрь шел канал.

– Смотри, – продолжал Арчил, – это пуля «дум-дум», то есть разрывная. Когда она попадает во что-нибудь, то разворачивается цветком в теле и никогда не дает ранений навылет.

– Совсем короткая прогулка, – невесело пошутил я, вспомнив слова, которыми Арчил Брегвадзе приглашал меня на эту «маленькую» операцию.

Диверсия

В тот погожий воскресный день конца осени 1927 года было тепло. С безоблачного неба ярко светило солнце, озаряя береговой изгиб Батумского залива, окаймленного горами, покрытыми лесом. Далекие снежные вершины Главного Кавказского хребта казались висевшими в голубой небесной дали. Едва ощутимый морской бриз рябил водную гладь.

Сегодня была наша очередь, чекистов Аджаристана, разгрузить за воскресник прибывший в порт пароход с мукой, и мы все пришли на пристань.

Пятьдесят лет назад в Батумском порту имелось лишь несколько нефтеналивных причалов, у которых швартовались иностранные танкеры. Редкие же сухогрузные суда пользовались для разгрузки единственной пассажирской пристанью, не имевшей ни кранов, ни каких-либо других приспособлений и механизмов, кроме судовых грузовых стрел с паровыми лебедками. При помощи таких примитивных лебедок грузы извлекались из трюмов и складывались на узкой деревянной пристани. Дальше мешки и ящики грузчики перетаскивали в портовый пакгауз. Нам предстояло перенести на своих спинах несколько сот пятипудовых мешков с мукой.

Помощник капитана парохода разделил нас на четыре группы. Мы принялись за работу и вскоре с головы до ног были уже покрыты мучной пылью. С восьми утра до пяти часов пополудни мы разгрузили свой уж не очень большой пароход и прокричали «ура!», когда последний мешок был отнесен в пакгауз и уложен в штабель.

С непривычки ломило спину, все порядком устали, но никто не признавался, только подсмеивались друг над другом. Закончив работу, отправились в гарнизонную баню, а оттуда в столовую, где нас ждал заранее заказанный обед. Вопреки кавказскому обычаю быстро справились с едой и, вконец разморенные, пошли по домам спать.

Мгновенно раздевшись, я нырнул под одеяло и тотчас уснул. В начале третьего ночи меня разбудил настойчивый стук, я пружиной выскочил из теплой постели. Машинально выхватив пистолет из-под подушки, подпрыгнул к двери.

– Кто там? – еще полусонный, спросил я.

– Да открывай же, черт тебя возьми!..

Это был мой начальник Костя Осипов. Я впустил его в комнату.

– Одевайся и сойди вниз, к машине. Горит нефтеперегонный завод, – быстро проговорил он, тяжело дыша, наблюдая, как я впопыхах хватаю одежду.

– Как горит? – задал я нелепый вопрос, надевая сапог и прыгая на одной ноге.

– Огнем, – в своей обычной иронической манере ответил Костя и, шагнув за порог, добавил: – Диверсия!..

Словно жаром обдало меня это слово. Я заспешил, повторяя про себя: «Диверсия, диверсия». Наконец, натянув гимнастерку, схватил пояс с кобурой, вложил в нее пистолет и, застегивая на ходу портупею, выбежал в коридор, слыша настойчивые сигналы ожидавшей меня на улице автомашины. Выскочив из двери дома, втиснулся кому-то из товарищей на колени в переполненную людьми машину.

Гостиница, в которой я жил с несколькими товарищами, находилась на небольшой, узкой улочке, выходившей на набережную. Наш оперативный шофер Николай по привычке рванул с места и через несколько секунд, совершив отчаянный поворот с заносом на девяносто градусов, на большой скорости повел машину по набережной.

Ночь была тихой и ясной. Усеянное звездами небо множеством огоньков отражалось в едва рябившей воде залива. А там, вдали, в конце большой дуги, полыхало пламя на территории нефтеперегонного завода. Огромная туча черного, густого дыма и копоти, низко вися над землей, прижатая к горам легким ночным бризом, медленно расплывалась.

Мы мчались, не отрывая взгляда от увеличивающегося зарева пожара. Проскочили базар, пустынный и тихий, за ним причалы нефтеналивного порта. Иностранные танкеры, стоявшие под наливом, отдавали швартовы, спеша отойти подальше от пожара на рейд.

Территория завода уже была оцеплена солдатами поднятого по тревоге горнострелкового полка, милицией и пограничниками. На помощь заводской пожарной команде прибывали городские части пожарных и добровольная команда молодежи.

Мы оставили свою машину у ворот завода в тот момент, когда в глубине заводской территории с грохотом взорвался еще один керосиновый бак-цистерна и диск его круглой крышки высоко взлетел в воздух среди пламени и дыма. Зрелище потрясло всех нас. Не скрою – стало страшно: пламя распространялось вширь. На большой площади горел вылившийся из баков керосин. Казалось, нет средств потушить это море огня. Пожарные в асбестовых костюмах, прикрываясь железными щитами, в отверстия которых были просунуты брандспойты, лезли чуть ли не в пекло. Огнетушители на автомобилях выплевывали струи пены, но, как мне казалось, ощутимых результатов это не давало: пламя не уменьшалось. Десятки сильных водяных струй из брандспойтов создали водяную стену между горевшими баками и негоревшими, стоявшими невдалеке от них. Усилия направлялись на предотвращение взрыва других баков.

Все наше и городское начальство находилось на пожаре. Председатель ГПУ приказал приступить к опросу ночной смены инженеров и рабочих. Мы расположились в здании заводоуправления, в комнатах, освещенных заревом пожара. Наше быстро проведенное расследование – опросы людей – мало что прояснило: пожар возник без каких-либо видимых причин, внезапно. Загорелись баки с керосином, готовым к перекачке в танкеры. Эти баки находились на границе заводской территории.