Лев Сухов – Понтий Пилат (страница 11)
– Спасибо за службу, Квинт Амний. Ты свободен.
Понтий Пилат подождал, пока начальник тайной канцелярии не покинет служебное помещение, и только тогда обернулся к другому посетителю, скромно сидевшему в стороне.
– Ход этому делу давать не следует, доказать ничего не удастся. В вопросах мести доказывать ничего и не нужно. Необходимо действовать скрытно, – сказал Аман Эфер. – Мы действуем традиционными способами, но такой путь требует времени, а у нас его нет. Еще два-три дня – и все следы будут уничтожены, и мы не узнаем причин, по которым так опрометчиво обошлись с прокуратором.
Каждый ушел в свои размышления, в помещении установилась тишина.
– Все же есть возможность узнать об этих событиях. Нужно поговорить с галилеянином.
Понтий Пилат вскинул глаза.
– Да он уже шесть часов на кресте; скорее всего, умирает, если не умер.
– Есть способ!
После таких слов прокуратор, зная своего друга, весь обратился в слух.
– Нужно снять его с креста, пока он еще жив. Для этого прокуратору необходимо официально откликнуться на мольбы родственников.
– Прошение подпишу.
– Я приведу в чувство галилеянина, не пожалею любых доз мумие, хотя стоит оно по весу золота. На несколько часов он вернется к жизни. В разговоре нужно найти такие слова, которые побудили бы его рассказать об этих таинственных событиях. Разговор я буду вести сам. Действовать стану под именем римского сотника Лонгвина. Необходимо предупредить примипилария: он не должен мешать нашему замыслу.
– Согласен, – поднялся Понтий Пилат, – но ничего лишнего.
– Произошло заражение крови, а лекарств от этого нет. Открываться, конечно, не следует ни при каких обстоятельствах.
И Аман Эфер, воспользовавшись письменными принадлежностями, разложенными на столе, уже писал прошение о досрочном снятии с креста Иисуса из Назарета по таким-то и таким причинам.
– Бегу за подписями учеников и родственников.
Агония долго еще могла поддерживать жизнь всех трех умирающих, но томительное ожидание было нарушено появлением всадника. Проехав ряды оцепления, – видимо, его здесь хорошо знали, – всадник спешился. Его лошадь тут же взяли под уздцы. Взгляд прибывшего остановился на галилеянине, как бы оценивая его состояние. Приняв решение, всадник направился к группе женщин, явно опекавших галилеянина. Он обратился к старшей по возрасту, которой оказалась Мария Клеопа.
– Я сотник римской конницы Лонгвин. Существует возможность облегчить страдания Учителя. Прокуратор разрешит снять его с креста, если последует просьба родственников и поручителей. Мною такая просьба составлена, и, в случае выполнения нами всех необходимых требований, я пошлю к прокуратору нарочного с документом. Через 30 минут Учитель будет снят с креста.
Через несколько минут нарочный уже скакал по дороге в Иерусалим. Время приближалось к шести часам вечера, когда наступало начало Пасхи и когда по традиции завершались наказания и казни. Незадолго до команды примипилария спешившийся всадник передал сотнику Лонгвину прошение, подписанное прокуратором. По распоряжению коменданта гарнизона все трое были сняты с креста. Галилеянина отнесли подальше и положили на плащаницу, двух других оттащили к краю обрыва, перебили тяжелыми железными прутьями ноги в голенях и сбросили с обрыва вниз.
Видимо, по предварительной договоренности римская когорта охранения построилась и быстро покинула место казни.
На вершине горы осталась только маленькая группа людей, и среди них выделялся римский сотник. Не теряя времени, сотник налил из армейского бачка, оставленного легионерами, воды в глиняный сосуд, положил туда кусок засохшей черной смолы и стал быстро ее растворять. И вот он уже стоит на коленях около галилеянина и вливает ему в рот содержимое кувшинчика. К удивлению и радости присутствующих, жизнь начала возвращаться к их Учителю прямо на глазах: тело расслабилось и приняло положение отдыхающего, выражение страдания медленно исчезало с лица и заменялось выражением душевного спокойствия, веки трепетали в стремлении открыть взгляд.
Сотник пригласил женщин и, показывая на бачок с водой, предложил обмыть Учителя и тем самым немного успокоить исстрадавшееся тело, а сам присоединился к мужчинам, обсуждавшим вопрос о дальнейшей судьбе Учителя. Мужчин было двое. Один из них, Иосиф из Аримафеи, – влиятельный саддукей, склонный от природы к милосердию, решил открыто проявить свое отношение к Иисусу из Назарета, другой – Никодим – богатый негоциант, попавший совсем недавно под влияние нового учения и теперь считавший своим долгом находиться рядом с Учителем.
Оба считали необходимым спрятать Учителя и охранить от зорких глаз синедриона. Уже завтра произошедшие события станут известны Каиафе, и сразу же начнутся поиски Иисуса. Было решено доставить Учителя в загородный дом Никодима. В саду дома есть пещера, в которой можно Учителя скрыть.
Римский сотник считал предложение правильным, но ненадежным, и предложил использовать наряд пехоты из каппадокийской когорты. Пятеро легионеров с принципалом, готовых к решительным действиям, явятся достаточной защитой. С вечера они займут свой пост у входа в пещеру. При обнаружении Учителя стражей синедриона защитить его один хозяин не сможет…
Обмытый, умащенный бальзамами, в обстановке заботы и внимания лежал галилеянин в пещере дома Никодима. Голова была ясной, боль отступила, но состояние душевной отстраненности и безразличия подсказывало Иисусу, что жизнь вернулась к нему лишь на время. Рядом – лицо.
«Это тот сотник, который отпаивал меня смолой мумие. Конечно, грек. Глаза умные, лицо философа. Говорит, что последователь моего учения. Как же! Ум такого человека давно имеет свое представление о природе вещей. Его не изменишь такими установками нравственности, которые я предлагал своим неграмотным спутникам. Мои понятия и представления не имеют отношения к греческому мировоззрению, они лишены материалистических красок и не представляют никакого интереса для моего благодетеля, да и установки мои, если быть справедливым, глубиной не отличаются. Такой человек может служить только прокуратору, да и то на определенных условиях. Надо думать, что прокуратор хочет многое узнать. Истинные пружины поведения первосвященников оказались для него скрытыми, а именно их он и хочет установить.
Да! Сильное давление они на него оказали. Я и сам наблюдал, как он внутренне дрожал от негодования. Такого самолюбивого человека, привыкшего к власти, и так уязвить!
В нашем случае на горизонте должно появиться новое зло – зло мщения. Оно наказывает зло содеянное и… торжествует добро. Тогда добро только результат действия сил зла – продукт вторичный. Я же исходил из понятия добра как основы духовной жизни человека. Но постулат добра я сам и выдвинул. Отвечает ли он законам общественной жизни? Поговорить бы с этим философом, а то варишься в собственном соку. Жаль, поздно! Уже виден край, времени нет».
Сотник сидел тихо, спокойно, и создавалось впечатление, что он просто считывает ход мыслей с лица галилеянина. Когда же Иисус задал ему первый вопрос, казалось, именно на него он и готов был ответить.
– Прежде чем ответить на вопрос Понтия Пилата, я хотел бы услышать, каким образом на тебе, философе, оказался римский панцирь?
– Защищал любимую девушку, убил соперника, вынужден был бежать из Греции, поступил на службу к римлянам, скрываюсь почти двадцать лет. Понтию Пилату служу по доброй воле. В этом деле он стал жертвой подлости и коварства. Я хотя и стал солдатом, но такой расправы над тобой не приемлю ни с чьей стороны: ни со стороны римлян, ни – твоих единоверцев. Очень они спешили с тобой расправиться. Видимо, хоронят они с тобой что-то очень важное для себя, но и для нас эти сведения представляют интерес. Ты прав, галилеянин, думая о том, что на прокуратора было оказано сильное давление. Действительно, так оно и было. Конечно, прокуратор найдет пути отомстить за себя и без тонкостей понимания событий, но месть должна быть действенной: наказуемый должен понимать, за что совершается акт возмездия. Подлость и унижение ближнего должны быть наказаны ради существования и процветания общества, человека, просто жизни. Если силы зла не остановить, иссякнет животворный родник жизни.
– Бог с ними: с добром, злом. Значит, ты защитил свою любимую женщину, а я не сумел. Оба мы пострадали по одной причине и в некотором роде побратимы. Мне не зазорно рассказать тебе все, как было. Это и будет ответом прокуратору. По дорогам Иудеи ходить небезопасно. Много бродит по ним всякого люда, готового поживиться имуществом ближнего. Мы опасность не ощущали, двигались большой толпой в 15–20 человек, и, когда по дороге появлялись пешие или конные, способные на лихие дела, вперед выдвигались Петр, Андрей, Симон и из складок их бурнусов нарочито появлялись мечи. Люди грубой физической силы, с натренированными мускулами, нечесаными бородами, они могли отрезвить кого угодно.
Мы приближались к постоялому двору в Вифании, где и развернулись трагические события.
Нас обогнала группа из трех всадников. Всадники явно принадлежали к обеспеченному сословию. Самый молодой и довольно привлекательный из них обратил внимание на Марию из Магдалы, которую ты видел сам. Она действительно молода и хороша собой. В Магдале она вела вольный образ жизни, и откликнуться на призыв богатого и симпатичного парня раньше составило бы для нее только веселое развлечение. Но только раньше. Теперь это был совершенно другой человек, тем более что скрытое взаимное чувство установилось между нами. Почувствовав безответность Марии и напряженность мужчин, готовых взяться за мечи, всадники проехали, но, как выяснилось, не навсегда.