Лев Сухов – Понтий Пилат (страница 13)
Но вершина подлости синедриона – поступок с Иудой. Именно этот подписанный им документ и раздавил мое стремление к сопротивлению, показал мне, кто я такой. Пророк, реформатор, выразитель народного духа доброты? Ха! Оказалось, и цена-то мне – один плевок синедриона.
Как тонко мог я толковать Священное писание, целыми часами рассуждать о том или ином установлении! Возможно, кто-нибудь из моих учеников вспомнит слова о принципе доброты: ударили по правой щеке – подставь левую. Сейчас мне все разговоры о добре и добродетели просто смешны. Принимаю эти слова только как способ показать свое духовное превосходство, и то в случае невозможности выразить протест как-то иначе. Сейчас я бы сказал другое:
– Не мир принес я вам, но меч!
И, конечно, меня бы не поняли. Две крайности, но от одной до другой нужно пройти через смерть. Опыт жизни приходится дорого оплачивать.
На суде я не стал выдвигать обвинений по поводу событий на постоялом дворе. Подумаешь, изнасиловали женщину. Что там до страданий одного человека, когда солдаты Рима всю жизнь занимаются убийствами, насилием и грабежами! А что, скажи, с Иудой?
– Ты оказался прав, – ответил Аман Эфер, – под пыткой он подписал донос. Потом был повешен. Нет свидетелей, ничего нельзя и проверить. Как утверждает официальный документ, прибывший в канцелярию прокуратора, установлено, что спутники и ученики Иисуса из Назарета из чувства мести умертвили Иуду из Кариота, истинного ревнителя законов Моисея. Отдан приказ о поимке всех виновных и преданию их суду. Сегодня около Голгофы схватили некоего Иоанна, но в связи с вмешательством римской охранной когорты ему удалось бежать. Думаю, все твои спутники – опасные свидетели для рода Каиафы. Представь себе, что одиннадцать человек пойдут по Иудее и станут рассказывать о случае на постоялом дворе и твоей казни: через год вся Иудея будет в курсе событий. Пойдут жуткие пересуды, и Каиафе придется покинуть пост первосвященника и потерять такие доходы, которые тебе и не снились. Не надо забывать и чувство тревожной заботы о сыне. Отец хочет сохранить его лицо на будущее, когда он остепенится и ему придет время занять подобающее место среди вождей религии и государства.
Галилеянин забеспокоился, на ложе ему стало неуютно. Мысли его переключились на учеников: их ждет печальная участь и все из-за его глупости. Помочь ученикам он ничем не может. Взгляд его с надеждой устремился к посланцу прокуратора.
– Чем можно помочь моим ученикам? Их найдут в Иерусалиме рано или поздно. Только ты, римский сотник, облеченный властью, можешь для них что-то сделать, если, конечно, захочешь.
– Захочу и сделаю. Сейчас все ворота в Иерусалиме контролируются стражей, и выйти из города незамеченным невозможно. Задача заключается в том, чтобы вывести их из города и сопроводить в Галилею к их семьям. Там они будут в безопасности. Однако для этого их необходимо убедить довериться мне, римскому сотнику, командующему к тому же сирийцами.
– Нет тебе смысла предавать моих учеников. Прокуратор действительно стал жертвой давления синедриона. Человек он самолюбивый и помыкать собой какому-то Каиафе не позволит. Потому и довериться тебе можно. Со старшей из женщин, Марией Клеопой, держи связь. Я же, сам понимаешь, скоро умру.
Аман Эфер встал. Так, значит, существует торговля оружием, существует даже караванный путь. Сколько оружия ушло со складов в Антиохии? А может, и не только Антиохии. Такие сведения стоят дорого, очень дорого! Аман Эфер вытащил из складок своего гематия мешочек и протянул его галилеянину.
– Передаю тебе горную смолу, действие которой ты испытал на себе. Известны случаи, когда длительное употребление смолы способствовало очищению крови, и люди выздоравливали. Желаю тебе выздороветь. Во время пребывания в этом доме тебя будет постоянно охранять наряд легионеров в полном вооружении и готовых к бою. Здесь ты можешь чувствовать себя в безопасности. Об учениках не беспокойся, все будет сделано, как я обещал. Прощаюсь с тобой.
Аман Эфер вышел из пещеры и попросил Марию Клеопу пройти к Учителю. У входа в сад раздавался звон оружия армейского наряда, предварительно вызванного сотником через Понтия Пилата. Начинало темнеть, но Аман Эфер отправился во дворец Ирода Великого, где размещалась временная резиденция прокуратора. Понтий Пилат был сражен привезенными известиями. Такого исхода расследования он не ожидал. Долго в ту ночь горел свет в комнатах дворца: готовились новые документы наместнику, организовывались поиски хозяина постоялого двора. Главное же внимание было направлено на поиски каравана. Был разработан план переправы учеников галилеянина за крепостные стены Иерусалима. Аман Эфер и примипиларий пехоты получили дополнительные права на время отсутствия прокуратора, который срочно отбывал к наместнику.
События с галилеянином развивались непредсказуемым образом. Утром принципал наряда доложил Аману Эферу об исчезновении галилеянина.
– Вышел человек по нужде. Что же за ним с копьем ходить? Мы поставлены его охранять, а не сторожить. Должен был вернуться – не дождались.
В доме Никодима на вопросы могла ответить только Мария из Магдалы. Она не спала и видела уход Учителя.
– Он вознесся на небеса весь в сиянии. Господь взял его к себе. А мне он сказал: «Иди к братьям моим и скажи: восхожу к Отцу моему и Отцу вашему и к Богу моему и Богу вашему».
Она рассказывала подробности, и звучали они убедительно.
– Куда он вознесся? – говорил принципал. – Вышел он из пещеры, я хотел его остановить, а затем подумал – зачем? Пошел он вон на тот холмик к вершине, белый хитон отчетливо выделялся. Поднялся он на высотку и сразу пропал. Другое дело, как увидела уход своего Учителя эта женщина.
– Эта женщина не в своем уме, – размышлял Аман Эфер, – и все, что она увидела, является плодом ее больного воображения.
Все пребывавшие в доме Никодима верили рассказу Марии. Говорил же Учитель, что после смерти Отец небесный заберет его к себе. Так и свершилось.
– Да пусть себе возносится! Что я так расстроился?! Пусть поступает, как считает нужным. Дальше мы друг другу не помеха. Трудно представить побудительные мотивы поведения человека думающего, двигающегося, но фактически мертвого. Может быть, отправился в родные места проститься перед смертью с матерью, все мы в долгу у стариков.
Солнце поднялось довольно высоко над горизонтом, когда Иисус обнаружил себя идущим по пустынной дороге на север, в родную Галилею. Он смутно помнил, как при выходе из сада кто-то взял его за руку и голосом Марии Клеопы сказал:
– Пойдем, Иошуа, пойдем, раз уж ты встал. Я отведу тебя к ученикам. Там ты решишь, что делать. Скоро откроют городские ворота, и мы беспрепятственно сможем войти в город.
Скоро он разошелся, боли почти не чувствовал. Черная смола гасила болевые ощущения, наливала бодростью окостеневшие члены. Мария с одобрением поглядывала на него, удивление не оставляло ее. Ужас распятия еще жил в ней, а ее племянник шел широким, свободным шагом.
Войдя в город, они долго шли по незнакомым улицам, пока не свернули в неизвестный Иисусу дом. Непримечателен был дом, и трудно было предположить, что в нем притаились одиннадцать взрослых мужчин.
Когда Иисус вошел в комнату, лица учеников выразили вопрос, затем удивление, а потом и полное смятение.
Необычен был вид Учителя. Осунувшееся, пересеченное глубокими морщинами лицо, запавшие глаза, лихорадочно блестевшие из глубины глазниц, седые пряди волос, ниспадавшие на плечи. Но никто не усомнился, что перед ними их Учитель, хотя и мало похожий на привычного, дорогого и близкого.
Разыгралась немая сцена, в которой каждый боялся первым нарушить возникшую тишину. Иисус принял молчание за сомнения.
– Мир вам. Что смущаетесь? Посмотрите на руки мои и ноги мои – это я сам; осяжите меня и рассмотрите, ибо дух плоти и костей не имеет, как видите у меня.
Неправдоподобность и неповторимость происходящего продолжали держать учеников в оцепенении.
Иисус обвел своих учеников безнадежным взглядом, попросил еды. Принесли печеной рыбы, поел в тишине. Подумал и поднялся:
– Мир вам. Достойный человек убережет вас от происков единоверцев. Слушайте Марию Клеопу. Я же иду в Галилею. Там встретимся.
На пороге его ждала Мария, провела в другую комнату, обмыла, перевязала раны, заставила выпить разведенной черной смолы. Молча вывела его из города. Стража у ворот не заинтересовалась двумя путниками, поскольку никого они не напоминали и интереса не представляли. Помнил он, как вышли на дорогу, ведущую в Галилею, слушал напутствия Марии.
– Иошуа, ты уж мать свою навести. Тяжело ей достается в жизни, не вольна она в своих желаниях. Ты теперь сквозь смерть прошел, должен понимать, что нет в ее жизни ничего дороже сына. Оглянись на себя. Ходишь дальними дорогами с другими людьми. Разве составишь ей опору в старости? Сердце ее за это время слезами изошло. Был ты мягок и добр с другими людьми, так неужели у тебя не найдется для матери нежности и теплоты?
И вот он идет домой, хочет увидеть мать, попросить прощения блудному сыну. Несколько дней назад у него была целая жизнь впереди, и место матери в его душе отводилось более чем скромное. Теперь жизнь приближалась к концу, и всем, перед которыми чувствовал вину, он хотел вернуть долги. Особенно виноватым чувствовал себя перед матерью. Вспомнил случай у синагоги. Так холодно встретить свою мать, так равнодушно-отстраненно отнестись к ней, говорить глупые, оскорбляющие материнские чувства слова: