Лев Симкин – Мост через реку Сан. Холокост: пропущенная страница (страница 26)
Не самый комплиментарный пассаж, ну да что поделаешь – из песни слова не выкинешь. К тому же нечто схожее встречается и в других воспоминаниях. Московский инженер Марк Шумелишский примерно в то же время встретил на Урале евреев из Львова, работавших лесорубами. «В прошлом, вероятно, мелкие торговцы или владельцы небольших торговых или кустарных предприятий, – записал он в своем дневнике. – Это типичные польские евреи, которых еще не тронуло ассимилирующее влияние советской культуры. Держатся кучно, но, видимо, живут не особо дружно. Каждый хочет урвать кусок получше. Занимаются перепродажей вещей. Это основной источник доходов. Лесорубы, похоже, только для получения прав. Вынужденно. <…> Эти люди еще не поняли, что евреи тоже могут быть и должны быть лесорубами».
Приведу данные по Кировской области, где, по данным открытой там «Делегатуры польска», на 20 мая 1942 года проживало 2150 амнистированных польских евреев. Лишь единицы нашли работу по специальности: зубной техник, часовщик, сапожник, остальные работали на самых неквалифицированных работах: грузчиками, подсобными рабочими и т. п. Как стоявшие на учете польские граждане, они получали материальную помощь в виде продовольствия, одежды, все это приходило из Лондона. На польском складе евреям раздавали мацу.
…От польских евреев Евфросиния «…узнала, что в Томске находился польский консул. Этот консул печется о поляках; он же вербует волонтеров, которые через Персию будут брошены против Германии и союзников. Решено – иду в Томск! <…> Что я русская, это бесспорно. Но дед мой по отцу был поляк. <…> Отчего бы мне не обратиться к польскому консулу? Я могу в армии пригодиться в качестве медсестры (по образованию я ветфельдшер). Кроме того, хорошо знаю французский, немецкий, румынский и, разумеется, русский языки. Немного английский, испанский, итальянский…»
Евфросиния Керсновская
Но Томск находился на правом берегу Оби, а Евфросиния – на левом. Реку можно было переплыть только на пароме, а для этого требовалось показать документы, которых у Евфросинии не было. Ей ничего не оставалось, как идти на юг, обходя города и ночуя в лесу. В конце концов ее задержали и поначалу обвинили в шпионаже, ссылаясь на якобы найденный в степи парашют. Но эта версия лопнула, и Нарымский суд приговорил Керсновскую к расстрелу за другое – «клевету на жизнь трудящихся в СССР» и «побег из места обязательного поселения», а позже расстрельный приговор заменили 10 годами исправительно-трудовых лагерей. После освобождения в 1957 году осталась в лагерной шахте вольнонаемной. Работала горным мастером, бурильщиком, взрывником. Выйдя на пенсию в 1960 году, поселилась в Ессентуках, где в ученических тетрадях «в клеточку» записала историю своей жизни, сопроводив текст рисунками. В конце восьмидесятых опубликованные в перестроечном «Огоньке» отрывки из рукописи Керсновской под заголовком «Наскальная живопись» произвели фурор, в последующем эта книга не раз публиковалась на разных языках.
10-й пункт 58-й статьи – «антисоветская агитация» – нередко применялся к польским евреям, освобожденным из ссылки. В разговорах между собой они, будучи людьми несоветского воспитания, слишком вольно обсуждали положение дел в Советском Союзе. Подслушанные разговоры не раз становились предметами доносов. Историк Владимир Жаравин, изучив полсотни архивных дел на польских евреев, подвергшихся репрессии в Кировской области, обнаружил, что почти всем им вменялось то, что они сравнивали жизнь в Польше и СССР не в пользу последнего.
Читатель может решить, что польские евреи в Красной армии не воевали. На самом деле некоторые из них пытались туда вступить, но большинству было отказано, что объяснялось подозрительностью к «западникам» (так называли жителей присоединенных перед войной территорий). Но во второй половине 1942 года положение изменилось. Из Ташкента и Ашхабада стали призывать литовских евреев, в том числе из польского Вильно. В момент рождения большей части призывников этот город входил в состав Российской империи, в 1920 году стал польским городом, в 1939-м – литовским, в 1940-м – советским.
«В самый разгар войны с немцами Сталин дал приказ прочесать все уголки России и найти литовцев, чтоб создать национальную литовскую дивизию, – пишет Эфраим Севела в своем романе «Моня Цацкес – знаменосец». – Как ни старались военкоматы, кроме литовских евреев, бежавших от Гитлера, ничего не смогли набрать. Пришлось довольствоваться этим материалом». Далее автор повествует, как их вели с вокзала в расположение дивизии «штатской толпой, укутанной в разноцветное тряпье, в непривычных для этих мест фетровых шляпах и беретах. Они шагали по середине улицы, как арестанты, и толпа глазела с тротуаров, принимая их за пойманных шпионов». В действительности в 16-й литовской дивизии были не одни евреи, хотя из 10 250 солдат и офицеров они занимали третье место после литовцев и русских и составляли целых 29 процентов.
С. Кот и его помощники инициировали создание сети польских представительств, которые старались разыскать всех польских граждан на территории Советского Союза и оказать помощь нуждающимся, евреи тоже получали конкретную поддержку от польской системы помощи нуждающимся, основанной на посылках из свободных стран.
«Еврейский дом»
Польские беженцы, не сумевшие уехать с армией Андерса, в течение года после окончания войны вернулись на родину, в том числе 145 тысяч евреев. 6 июля 1945 года между СССР и Временным правительством национального единства Польской республики было заключено соглашение «О праве выхода из советского гражданства лиц польской и еврейской национальности и об их эвакуации в Польшу». С января по июнь 1946 года желающие «лица польской и еврейской национальности» должны были подать заявления в местные органы власти, приложив к нему документы, доказывающие польское гражданство (польский паспорт, военный билет, свидетельство о рождении). Согласно совсекретному постановлению СНК СССР, при исполкомах создавались специальные комиссии с участием прокурора и представителей НКВД для окончательного решения вопроса о выезде. В Польшу стали приходить эшелоны с евреями. Для большинства из них Польша стала перевалочным пунктом по пути на Запад или на Восток.
В их числе были три брата Фесселя из города Кросно, в 1945 году они вернулись из Ташкента в Польшу. Вернулись с женами – из «своих», польских беженок. Пытались – безуспешно – вернуть принадлежавшее им до войны имущество. Соседи неохотно возвращали присвоенное во время войны имущество сбежавших или угнанных евреев – земли, дома. Бывало и так, что права на собственность бывшие ее владельцы продавали полякам и отправлялись на запад, а далее в Палестину.
60 тысяч евреев покинули страну после погрома в «еврейском доме» в польском городе Кельце 4 июля 1946 года. Под этим именем был известен дом, где останавливались приезжающие в Кельце евреи, вернувшиеся из Советского Союза, и уцелевшие узники концлагерей. Они хлопотали о возвращении отобранной оккупантами недвижимости, присвоенной соседями-поляками.
В городе Кельце
Поводом для погрома стал слух о том, что евреи посадили в подвал этого дома восьмилетнего мальчика с целью ритуального убийства. Генрик Блащик пропал 1 июля, его отец заявил в милицию, а 3 июля ребенок вернулся домой. Он был у тетки в деревне, но соврал, что его насильно держали в «еврейском доме». Расследование, проведенное милицией, установило, что слова мальчика вымысел, но тем временем перед домом собралась толпа. Несколько погромщиков были одеты в форму солдат армии Андерса. Всех евреев, невзирая на пол и возраст, выбрасывали из окон и уже на улице добивали молотками и дубинами. Больше ста убитых и раненых…
Общая бабушка
Потомки евреев из Перемышля разбросаны по всему миру, и только одна женщина (из числа родившихся до войны) прожила в Перемышле всю свою жизнь. Роза Фельнер, пережившая Холокост в своем родном городе, родилась в 1913 году и умерла в 2006 году, похоронена на кладбище в Перемышле.
Дэвид Семмель познакомился с ней во время поездки в Польшу в 2003 году. «Многое в ее поведении, – пишет он в «Блоге еврейского Перемышля», – показалось мне смутно знакомым. И только с ее смертью до меня дошло: это же моя бабушка Фанни, какой та была бы, если бы не переехала в Нью-Йорк в 20-е годы, а осталась в Перемышле и пережила Катастрофу. В Розе сохранился тот острый интеллект, который мои дедушки и бабушки привезли в Америку, и, как и у Фанни, часто проявлявшийся в юморе. Но в отличие от Фанни, которая обрела американскую мечту, перебравшись из трущоб Нижнего Ист-Сайда в относительную роскошь Бронкса, Роза два или три года пряталась от верной смерти, запертая в доме местной украинской семьи. Фанни увидела свою дочь вышедшей замуж и родившей меня и мою сестру, Роза же не сказала ни слова о своих детях и внуках, и, насколько я помню, на стенах ее квартиры не было никаких фотографий. Роза была последней прямой связью с еврейским Перемышлем, местом с многовековой еврейской историей. <…> Роза Фельнер – бабушка каждого еврея, покинувшего эти места, напоминание о том, откуда мы пришли и где могли быть уничтожены как народ».