Лев Симкин – Мост через реку Сан. Холокост: пропущенная страница (страница 28)

По данным Генштаба Вооруженных сил РФ, в плен попало 4,5 млн человек, две трети из которых не вернулись. Трагедия советских военнопленных по масштабу сравнима с Холокостом.

А что потом? «Были ли вы или ваши родственники на оккупированной территории?» «Да, был», – отвечал на этот вопрос, появившийся в военные годы во всех кадровых анкетах, Иван Кривоногов. Как и каждый третий житель СССР. «Долгое время… – писал он, – графа «плен» в наших анкетах вызывала у окружающих настороженность и подозрительность».

Оттепель развязала языки ветеранам, в начале 60-х годов им разрешили рассказать о пережитом. Разумеется, строго в рамках господствующей идеологии. Свою книгу воспоминаний «Побег из ада» Девятаев начинает с положенных слов о том, что подвиг его и товарищей принадлежит не им, а «всему советскому народу, воспитанному Коммунистической партией в духе безграничной любви и преданности своей Родине». Кривоногов, в свою очередь, сопровождает свой рассказ лозунгами о строительстве для грядущих поколений «светлого мира коммунизма». Обе книги написаны с помощью специальных людей, приставленных к ним издательствами. И тем не менее есть возможность очистить их собственные слова от шелухи литобработчиков. По счастью, Девятаев прожил долгую жизнь, и до самой кончины давал интервью, сохранившиеся на бумаге и в Сети, а в Нижегородском архиве в фонде Ивана Кривоногова хранятся «Мои воспоминания о побеге из фашистского плена», написанные в ученической тетради, и объемная рукопись на пожелтевших листах А4, озаглавленная «Мои воспоминания». Доступны и базы данных Министерства обороны РФ и германских архивов, позволяющие сравнить рассказы и воспоминания с документами. Можно также заглянуть в протоколы допросов участников перелета в органах госбезопасности, опубликованных Государственной архивной службой Мордовии. Так что, кому интересно, можно попытаться понять, как там было на самом деле.

Плен

Из протокола допроса Кривоногова Ивана Павловича, 1916 года рождения, шлифовщика в артели «Медбытремонт», от 24 января 1949 года. «В Красную армию я был призван 17 октября 1937 года, проходил службу в Киевском укрепрайоне. В 1939 году окончил шестимесячные курсы младших командиров (в гор. Шепетовке), после чего в том же укрепрайоне был командиром взвода. <…> Перед началом войны мне присвоили звание лейтенанта».

О присвоении нового звания он узнал из звонка командира части в первый день войны, вскоре после того, как проснулся и, прильнув к перископу, увидел: «Через границу с немецкой стороны летят самолеты. Доты были еще не замаскированы, с воздуха хорошо просматривались. После артиллерийской и авиационной подготовки в атаку пошла пехота». С этого дня и до вечера 3 июля он не покидал свой дот. «…Бои мы вели, находясь в доте. Мы не знали, что делалось кругом, и отбивали атаки немцев».

Не знали, «что делалось кругом»… Не знали, что Прибалтика уже была захвачена, бои шли на минском направлении, танковая группа ворвалась в Шепетовку. Правда, в Перемышле ситуация была иной. 22 июня немцы захватили город, но уже на следующий день бойцы 99-й стрелковой дивизии при поддержке пограничников атаковали врага и изгнали его на западный берег реки Сан. О первом городе, отбитом у немцев, сообщило Совинформбюро. Советские войска удерживали Перемышль до вечера 27 июня, после чего, под угрозой попасть в окружение, отступили, перед тем взорвав мост через реку Сан.

3 июля, в последний день их пребывания в доте, к ним, как и ко всему советскому народу, впервые с момента начала войны обратился Сталин, неожиданно начав свою речь с православного обращения – «братья и сестры». В этот же день на них сбросили листовки, где к ним обращался враг: «Отважному лисковскому гарнизону. Предлагаем сдаться в 6 часов по немецкому времени, иначе вы будете уничтожены мощным огнем германской артиллерии».

Солдаты вермахта на мосту через реку Сан

В шесть вечера, как и было обещано, начался штурм, и один за одним стали выходить из строя боевые казематы. «Приказа бросать сооружения не было – будем держаться до последнего». Они и держались. 12 дней и ночей, не выходя из дота. Из 15 его защитников осталось четверо. «3 июля 1941 года немцы блокировали наш дот и подорвали его вечером, меня контузило и обожгло. Меня спас Молотков Владимир из Московской области. Он, отбиваясь от немцев гранатами, вытащил меня по противотанковому рву и, пользуясь наступившей темнотой, отнес в лес, где мы соединились с другой группой отошедших из укрепрайона людей».

«Расскажите об обстоятельствах, при которых вы были пленены немцами. – 4 июля мы послали двоих человек в разведку с целью определить, куда пойти, определить наше положение. Но они не вернулись в этот день, и 5 июля еще послали разведку, но они тоже не вернулись. Фамилий этих людей я сейчас не помню. 6 июля мы остались вдвоем с сержантом Молотковым Владимиром. Он был ранен. С ним мы пошли, поддерживая друг друга. Вышли часа в два дня в село Пашево, где спросили, есть ли немцы. Население все было дома. Нам сказали, что немцев нет. Мы попросили кушать. Кушать нам дали – по кружке молока и лепешек. Через несколько минут в дом вошли немцы с автоматами, и нас взяли в плен. Немцев было человек десять».

Пограничник Владимир Молотков (слева)

В первые дни войны подобное отношение к красноармейцам со стороны «населения», испытавшего на себе в течение двух лет со дня «освобождения» Западной Украины нововведения советской власти и еще не знакомого со всеми прелестями власти нацистов, вряд ли было редкостью.

«…В плен я был взят в командирской форме – в пограничной фуфайке». Для того, чтобы скрыть от немцев свое звание, Кривоногов, как он признается в своей тетради, «свою одежду отдал – кому гимнастерку, кому брюки, а себе взял то, что похуже». Попадание в плен «в командирской форме» упомянуто им не случайно. Согласно приказу Ставки Верховного Главного Командования Красной Армии № 270 от 16 августа 1941 года, командиров, во время боя срывающих с себя знаки различия и сдающихся в плен врагу, надлежало считать «злостными дезертирами, семьи которых подлежат аресту». Приказ предусматривал арест семей сдавшихся в плен командиров и политработников, семьи же сдавшихся в плен красноармейцев лишались государственного пособия и помощи.

От линии Молотова к линии Мажино

«Вот и граница, река Сан, мост, который несколько дней тому назад был нейтральным. Немцы долго не могли овладеть им». По мосту в Перемышле колонну военнопленных, среди которых был Кривоногов, вели на западную сторону, откуда их в товарном вагоне отправили на другой конец Европы – в Эльзас. В те места, где проходила знаменитая и считавшаяся непреодолимой линия Мажино, казармы которой после взятия Парижа были использованы нацистами для содержания военнопленных. Так что Кривоногов попал в знакомую обстановку – ведь дот, который он защищал, был частью не менее знаменитой линии Молотова, которую стали возводить на новой советской границе в 1940 году, да так и не завершили.

Правда, фамилию в лагере он носил другую – Корж. Поменял на нее свою в первые дни плена: «Какой-то украинский церковный комитет решил покормить военнопленных. Несколько монашек принесли в корзинах нарезанный ломтями хлеб. Нас выстроили и стали отбирать украинцев. Я живо смекнул, в чем дело… “Иван Григорьевич Корж, из Киева”, – назвался я».

Украинцам поначалу жилось в плену немного легче, чем остальным. Нацистские идеологи полагали, что «украинский народ, впитавший в себя польско-литовскую кровь, более “зрел”, чем великороссы». Исходя из этой «научной» теории, с июля по ноябрь 1941 года было освобождено больше 300 тысяч советских военнопленных, в основном украинцев, а также немцев, латышей, литовцев, эстонцев. Но Кривоногов не мог рассчитывать на то, что его, как украинца, отпустят – тех из них, кто был командирами (офицерами), не отпускали. И тем не менее…

Летчик Николай Ващенко, попавший в плен в июле 1942 года, вспоминал, как услышал от регистратора-военнопленного в лагере Хаммельбург: «Украинец? – Я сказал, что не могу считать себя украинцем, так как происхожу из казаков и всю жизнь прожил в центральных областях России… – Ну и осел, так и подохнешь скоро. – Уже после узнал, что немцы создавали для украинцев лучшие условия, назначали на кухню, в лазареты, к крестьянам».

Впрочем, как было сказано, у всех советских военнопленных были весьма малые шансы на выживание. Судя по всему, немцы предпринимали все возможное, чтобы сократить их число, политика голода была намеренной, чтобы решить вопрос простейшим образом: нет человека – нет проблемы. Правда, к этому добавлялось вполне объективное обстоятельство: немецкое командование просто не могло себе представить, что в плен попадет такое количество советских солдат, и не было к этому готово (разумеется, последнее ни в коей мере не может служить оправданием совершенных злодеяний).

Транспорт, с которым Кривоногов-Корж попал в Шталаг 12F, состоял из 1200 военнопленных. Их паек составлял «150 грамм хлеба и 0,75 л шинкованной капусты, разведенной в холодной воде». Спустя полгода из них в живых осталось 400, каждый третий. «Впоследствии, когда дизентерия охватила почти всех, питание улучшилось – начали варить крапиву, морковь или брюкву». К тому же «с утра до вечера резиновые палки и жгуты имели работу…» Кривоногову повезло – его посылали чистить реку от ила, там он и его товарищи по несчастью «ловили и ели лягушек». Другим повезло меньше – тем, кого гоняли работать на шахты (всего в этом шталаге погибли свыше 35 тысяч советских солдат и офицеров). Ныне шахты, ставшие местом их гибели, замурованы, руины лагеря заросли деревьями, а шахтерский город Форбах известен разве что тем, что в нем родилась певица Патрисия Каас.