Лев Самойлов – Выстрел в переулке (страница 5)

– Что же вы будете делать, товарищи, если Савушкин не захочет сознаться? – спросил я.

– Работать, – лаконично отозвался Гончаров. – Товарищ Дроздов, дайте команду срочно вызвать директора столовой. Он очень нужен.

Дроздов нажал кнопку, из соседней комнаты донесся слабый дребезжащий звонок, и в дверях появилась уже знакомая нам девушка с небольшим листком бумаги в руке. Она молча остановилась на пороге.

– Товарищ Зайцева, ко мне есть кто-нибудь?

– Есть. Я составила список.

Она подошла к столу и передала листок.

– Пусть посетителей примет старшин лейтенант Андреев, а вы отложите все дела и срочно вызовите директора столовой Никитина. Телефон столовой у вас есть.

Зайцева вышла.

– Вера Анатольевна, не пришло ли время побеседовать с нашими немыми свидетелями? – сказал Гончаров.

– Их немного, Федор Георгиевич, – в тон ему ответила Коваленко. – В машине Савушкина найдено всего-навсего несколько горелых спичек, окурок, волос какой-то. Я посылаю их в научно-технический отдел.

– Правильно делаете. А сейчас, если не возражаете, мне бы хотелось посмотреть на это хозяйство.

– Пожалуйста. Пройдемте в соседний кабинет. Материалы там.

– Идемте, – Гончаров снял со спинки стула пиджак и надел его.

Письменный стол, широкий деревянный шкаф и десяток стульев занимали почти весь узкий и длинный кабинет, в котором работала следователь прокуратуры.

– «Разложил товар купец», – пошутил Гончаров. – Показывайте, Вера Анатольевна.

– Садитесь за «прилавок», товарищи покупатели.

Коваленко, улыбаясь, усадила Гончарова на свое место за столом, а сама прошла в угол комнаты и открыла шкаф.

Три крошечных конверта, извлеченные ею из папки, легли перед майором.

– Не густо, – покачал тот головой.

В одном бумажном конверте лежали три обгорелые спички, в другом – окурок папиросы. Содержимое третьего, целлофанового, состояло всего-навсего из одного волоса.

– Ну что ж, – придвинул к себе конверты Гончаров, – спички отложим в сторону, я в них ничего не понимаю, возьмем папиросу.

Он осторожно вынул пинцетом окурок. Бросилась в глаза часть мундштука, окрашенная в ярко-красный цвет.

– Какая яркая помада! – сказал Гончаров.

– Этот цвет так и называется – ярко-морковный, – заметила Коваленко.

– Машиной пользуется профессор…

– Директор научно-исследовательского института Кадомцев. Большая величина в ученом мире, – подсказал Дроздов.

– Он женат?

– Не знаю, – ответил Дроздов.

Вмешалась Коваленко:

– Да, я проверила. Сегодня утром позвонила по телефону в институт и разговаривала с профессором. Товарищ Кадомцев обещал быть у нас без четверти четыре. – Она посмотрела на маленькие ручные часики. – Сейчас три, через сорок пять минут профессор должен быть здесь.

Я слушал Коваленко, ее нежный, приятный голос и думал о том, что, пожалуй, никто никогда, встретив впервые эту молодую сероглазую женщину, не догадался бы о ее профессии, о ее тяжелом труде следователя.

– Хорошо, благодарю вас. – Гончаров еще некоторое время разглядывал со всех сторон окурок, потом бережно уложил его обратно в конверт. – Надо выяснить один весьма существенный вопрос, – сказал он. – Как давно снимался с машины номер?

– Номер вообще не снимался, – ответила Коваленко. – Эксперт осматривал машину и установил, что номер надет давно и в последнее время не снимался. Письменное заключение будет готово к вечеру.

Гончаров внимательно выслушал, кивнул головой и тихо сказал, ни к кому не обращаясь:

– Я так и думал…

При этой реплике широко раскрыла глаза Коваленко, странно посмотрел на Гончарова Дроздов, и, по совести говоря, только я в этот момент еще не понимал причины их удивления.

– А вот, товарищ майор, еще один немой свидетель, – Дроздов взял со стола и передал в руки Гончарова целлофановый конверт.

– Ну, тут без увеличительного стекла не обойтись.

– У меня есть лупа, пожалуйста, – Коваленко вытащила из стола и протянула Гончарову большую лупу.

– Так, так, – Гончаров щелкнул пальцем по целлофановому конвертику, – что нам расскажет этот немой свидетель? – Ему, по-видимому, понравилось это выражение.

Осторожно, тем же пинцетом, майор вынул из пакетика волосок, положил его на предварительно разостланный на столе чистый лист бумаги и стал внимательно рассматривать через увеличительное стекло.

– До отправки в НТО давайте хотя бы предварительно уясним, что собой представляет эта улика.

Я не выдержал:

– Федор Георгиевич, извините, что вмешиваюсь, но, по совести, разве сейчас не зря тратится время? Ведь Савушкин достаточно изобличен. Что может дать какой-то волос, пара горелых спичек или окурок? Улик и без того множество, что же нам еще надо?

Не отвечая, Гончаров взял со стола линейку, измерил волос в длину.

– Ишь ты, какой длинный, – сказал он, – двадцать девять сантиметров! – Только после этого майор посмотрел в мою сторону. – Значит, по-вашему, осталось совсем немногое? Так сказать, поединок, лицом к лицу, кто кого? Я же вам говорил, что наша романтика состоит из множества малоинтересных, но обязательных деталей. И то, что вы сейчас называете ненужной тратой времени, возможно, даст ответ на еще не решенную задачу.

– Не решенную? – удивился я.

Гончаров промолчал. Закончив исследования, он уложил волос в пакет, спрятал луну и сказал:

– Ну что же, друзья, кое-какими новыми данными мы обогатились. По структурному строению это волос человека и, судя, но его длине, принадлежит, вернее – принадлежал, женщине. Итак, мы знаем, женщина курит и красит губы помадой ярко-морковного цвета. К этому теперь мы можем добавить, что она крашеная блондинка и носит короткую прическу.

– Откуда вы все это узнали? – недоверчиво спросил я.

– Не хитрое дело. Для этого даже не обязательно быть парикмахером, я уже не говорю – Шерлоком Холмсом. Дело в том, что обычно волос к своему окончанию постепенно утончается и имеет иглообразный вид. Иногда вершина его расщепляется, как говорят судебные медики, «метелочкой». А так как у этого волоса окончание ровное, следовательно, волос обрезан и, вероятней всего, острижен ножницами.

– Но, может быть, он не острижен, а женщина случайно оборвала его, поправляя прическу? Может такое случиться? – не сдавался я.

– Нет, не может. Если волос оборвать, то место разрыва будет не ровное, а ступенчатообразное. Окончание волоса успело несколько зашлифоваться, надо полагать, стриглась эта женщина не менее двух-трех недель назад. Это уточнит специалист.

– А как вы установили, что это крашеная блондинка?

– Очень просто. Весь волос светлый, а у корня темный. За время, прошедшее после стрижки и окраски, волосы отросли, и корни имеют естественный цвет.

– Однако еще неизвестно, чей это окурок и чей волос. Может, и то и другое принадлежит жене профессора или вообще попало в машину случайно, – сказал я.

– Проверим, – спокойно ответил Гончаров. – Наша обязанность не отвергать никаких предположений, пока не будет доказано, что они неверны. Кстати, вы видели когда-нибудь завитую женщину после купанья или попавшую под дождь?

– Видел, – ответил я, не понимая смысла вопроса. – А при чем здесь…

– Тогда вы, очевидно, заметили, что при перманенте мокрые волосы вьются мелкими кудряшками.

– Как у барашка, – улыбнувшись, добавила Коваленко.

Я вынужден был признаться, что до сих пор не обращал на это внимания. Гончаров продолжал:

– При других способах завивки волосы, наоборот, от воды расправляются и висят как солома. Если волосы вьются от природы, то они остаются без изменения. Так вот, положенный в блюдце с водой волос или завьется, или выпрямится, или останется без изменения. Таким образом, мы можем узнать, какую прическу носит наша незнакомка.

– Давайте проделаем этот эксперимент, – предложил я, хотя, признаться, мне и без того все уже было ясно.

– Ваше мнение, Вера Анатольевна? – спросил Гончаров.

– Вообще-то всякие испытания и эксперименты с вещественными доказательствами должен делать только эксперт. Их надо протоколировать, но дело у нас срочное, время не ждет, давайте. Потом составим соответствующий акт. Отвечать вместе будем.