Лев Самойлов – Маска отца Димитрия (страница 6)
— У нас строго, — говорил Самсон. — Если полюбил какую, открыться ей нельзя, грешно. Иди к пресвитеру, расскажи ему все, проси разрешения. Верующую пресвитер позовет, поучит уму-разуму, а потом благословит— живите, мол, в браке и блюдите себя и веру божью.
— А если девушка не захочет выходить замуж?
— Она не посмеет перечить. Раз мужчина выбрал, пресвитер благословил — все!
— Нда-а, — удивленно протянул Горбушин. — Порядочки, нечего сказать. Ну, а если ты — верующий, а она — нет? Что тогда?
— В том-то и заковыка. Перво-наперво пресвитер потребует, чтобы верующий постарался наставить эту деваху на наш путь, втянуть в общину.
— А если она и слышать об этом не захочет? Ей, может, нужна живая жизнь, и скажет она тебе: «Выбирай, милый, меня или своего бога».
— Что ж тут выбирать? Община не позволит жениться на неверующей.
Горбушин слегка присвистнул и спросил:
— И ты с этим смиришься? Любовь — побоку, чувства — к черту, лишь бы, как его, пресвитер был доволен?
Корытко промолчал. Где-то в глубине сознания шевельнулся червячок сомнения: правильно ли, что община вмешивается в земную любовь? Если бы, например, Катя полюбила его, Самсона, согласилась выйти за него замуж, как бы он поступил? Нашел бы в себе силы отказаться от Кати только из-за того, что она неверующая?
Беседа молодых солдат была долгой, задушевной, и Корытко с теплым чувством вспоминал о ней. Хотя Кирилл комсомолец, даже в секретари выбран и в бога, конечно, не верит, все же не чурается верующего Корытко, не раз предлагал ему свою помощь в солдатской службе. Что и говорить, хороший парень, вот такого привести бы ко Христу.
Выбрасывая правую ногу, стараясь не выбиться из общего строя, Самсон повторял строки из молитвенного гимна и под эти слова шел, как ходят под звуки марша или под строевую песню, хотя слова, которые он раздельно и четко говорил про себя, были сейчас до смешного неподходящими.
Размышления солдата были прерваны зычной командой: «Запевай!» И через минуту ротный запевала Сергийчук высоким и сильным голосом начал любимую в третьей роте песню:
Подхваченная десятками голосов, песня взлетела над колонной и пошла — бодрая и звонкая — греметь и свистеть, разгоняя тишину и распугивая птиц, щебетавших на деревьях и тонких струнах телеграфных проводов.
Сначала Корытко шагал молча, как бы прислушиваясь к песне со стороны. Но душа баяниста не выдержала: забыв на время божественные дела и думы, он негромко подтянул:;
Песня отзвучала и оборвалась у самого учебного поля. Оно лежало перед глазами солдат большое, широкое, окруженное со всех сторон лесом. Третью роту подвели к стрельбищу и дали десять минут «на перекур». Курильщики сразу же задымили папиросами и самокрутками, а некурящий Корытко отошел в сторону и стал молча глядеть на лес — густой и темный.
Кирилл Горбушин подошел и стал рядом.
— Ты как, к стрельбе готов? — спросил он.
Корытко сделал скучающее лицо и безразлично пожал плечами.
— А что готовиться?
— Как так? Да ты знаешь хоть, какое упражнение выполнять будешь?
— Не все ли равно?
— Конечно, не все равно! Тут дело такое... Ответственное. И надо, чтобы ты, Самсон, не подкачал.
Горбушин нервничал: на стрельбы этому долдону явно наплевать, ясно, что стрелять будет без старания. А как его настроить, как подготовить за эти последние несколько ми-нут?
— Да расшевелись ты, сонная тетеря! — рассердился Горбушин. — Как друга прошу! Не позорься перед всей ротой. Ведь у нас соревнование.
— Что ты от меня хочешь, Кирилл?
Вопрос прозвучал почти вызывающе.
— Хочу, чтобы ты постарался. Чтобы не хуже других отстрелял.
— А тебе-то корысть какая?
Горбушин оторопел.
— Корысть? — воскликнул он возмущенно. — И слова-то у тебя черт знает какие! При чем тут корысть? По-дружески хочу помочь тебе, посоветовать.
Корытко поджал губы и вздохнул.
— Ты же знаешь, Кирилл, мне это ни к чему. Попаду, не попаду — все едино. Ведь не по охоте стрелять буду, а по нужде. И ваше соревнование меня не касается.
Кирилл готов был схватить Самсона за грудки, вытрясти из него, чертяки, всю дурь. Или плюнуть и махнуть рукой? Он сдержался и спокойно проговорил:
— А я-то думал, что ты все-таки человек. Надеялся, растолковать собрался...
Самсону не хотелось обижать или злить Горбушина. После секундного молчания он примирительно пробубнил:
— Растолковывай, коли охота. Хотя старший сержант уже сколько раз объяснял.
— А что ты запомнил? Ну,' например, какая у тебя цель будет, с какой дистанции стрелять, какое время дается?
Горбушин взглянул на ручные часы. Вот-вот закончится перерыв. Не ожидая ответа, он быстро заговорил:
— Стрелять будешь с дистанции в сто метров. Понял? Цель — мишень номер четыре, то есть грудная фигура с двумя кругами на щите. Положение — лежа, с упора. Патронов — три. Целься внимательно, следи за дыханием, за спусковой крючок не дергай. Помнишь?
— Помню.
— Ну так постарайся. Время неограниченное, можешь не спешить. Если все три пули попадут в мишень — получишь оценку отлично. Даже если хоть одной пулей попадешь — и то засчитают удовлетворительно. Постарайся, неужели в тебе никакого сознания нет?
— Ладно, Кирилл, ты моего сознания не трогай. Три пули, две пули... Пойдем, уже зовут.
На огневом рубеже Самсону досталось крайнее место слева. Подали команду. Солдаты легли на землю и положили карабины на мешочки с песком, служащие упором. А Корытко все топтался на месте. Он чувствовал, что на него устремлены взгляды солдат и офицеров, ждал, что сейчас лейтенант Степин сердито крикнет: «Рядовой Корытко!», а Горбушин и Арсеньев осуждающе покачают головами. Эх, господи благослови! Решившись, Самсон плюхнулся на землю, широко разбросив ноги (как хорошо, вкусно пахнет земля!), и положил карабин на упор.
К Самсону подошел Крюков и, наклонившись, указал прицел и точку прицеливания.
— Понял? — тихо спросил он.
— Понял, — ответил Корытко, хотя плохо соображал, о чем говорил командир.
Прозвучала команда лейтенанта Степина. Она глухо донеслась до Самсона, но он понял, что пришла пора стрелять. В эти считанные секунды все, чему его учили на стрелковых занятиях, выскочило из головы. Небольшая фигура на фанерном щите, казалось, наклоняется вверх, вниз, передвигается в стороны, а два круга, как два выпуклых глаза, щурятся и насмешливо подмигивают.
Корытко с силой сжал веки и судорожно дернул за спусковой крючок. Выстрел оглушил Самсона, голова наполнилась грохотом, звоном, слабо прижатый карабин больно ударил в плечо. С лихорадочной поспешностью, все так же, не раскрывая глаз, Самсон еще дважды лязгнул затвором и выстрелил. И лишь после этого взглянул на мишень. Пришла тревожная мысль: не попал.
Так оно и получилось. Ни одна пуля, выпущенная Корытко, в цель не попала. Крюков безнадежно махнул рукой, а Степин, покраснев от раздражения, сломал в пальцах карандаш и почти бегом бросился к капитану Прядченко.
Кто-то тронул Корытко за рукав шинели. Обернувшись, он увидел расстроенное лицо Горбушина.
— Ну, что же ты? — как можно спокойнее сказал Кирилл. — Всю роту подвел. Ни одной пулей не попал. Бабахнул три раза без передыха, будто и не целился.
— А я и не целился, — равнодушно проговорил Корытко.
— Как? — чуть не закричал Горбушин. — Почему?
— Тише, не шуми.
— Да как же так? — не мог успокоиться Горбушин. — Почему не целился? Ты знаешь, как это называется? Ты... Ты... — Ох, как хотелось Кириллу ткнуть кулаком в постную физиономию Корытко.
— Я ж тебе говорил, мне это ни к чему. Убивать никого не собираюсь.
— Ну, знаешь... — только и нашелся что сказать Горбушин и, круто повернувшись, быстро зашагал к стоявшим поодаль капитану Прядченко, майору Арсеньеву и лейтенанту Степину. Взволнованный, с потемневшим от гнева лицом, он остановился перед офицерами.
— Товарищ капитан, разрешите обратиться к лейтенанту Степину.
И он доложил о поступке рядового Корытко.
— Вот оно что! — Прядченко повернулся к Арсеньеву. — Возимся с ним, бьемся, а он свинья свиньей.