Лев Самойлов – Маска отца Димитрия (страница 4)

— Заходите, товарищ Корытко, — сказал замполит. — Садитесь вот сюда, поближе к столу. Вы не курите?

Корытко отрицательно мотнул головой.

— Хорошо делаете. Скажу по секрету, я тоже недавно бросил курить. Вторую неделю держусь.

— Редко кто выдерживает, — неожиданно для самого себя сказал Корытко. — Курильщики... Они такие...

— Я выдержу, — твердо заявил Арсеньев. — Тут все дело в силе воли. Каждый человек должен уметь управлять собой, своими поступками и привычками... Ваш отец курит?

— Курит.

— И водку пьет?

Напоминание об отце всегда вызывало в Самсоне тревогу и подавленность.

— Пьет, — с трудом выдавил солдат и опустил голову.

— А вы не приучились ни к тому, ни к другому?

После короткой паузы Корытко пробормотал:

— Это богопротивное дело.

Арсеньев промолчал. Он не хотел хвататься за случайно, оброненную фразу. Лучше не спешить.

— А у меня для вас есть новость, — почти весело сказал он и, вынув из ящика стола почтовый конверт, помахал им в воздухе. Ваша знакомая девушка, землячка, шлет привет.

— Кто? — выдохнул Корытко. — Какая девушка?

— Сейчас посмотрим... — Арсеньев развернул письмо, взглянул на подпись: — Терехина. Знаете такую?

— Знаю.

Красные круги поплыли перед глазами Корытко. «Катя!.. Что это она надумала? Ведь он не писал ей ни строчки, мать запретила. Но сердце помнило, тосковало, и даже ее короткое имя — Катя! — звучало как музыка, как песнопение. Что же там, в письме? Радость или беда?».

— Так вот, товарищ Корытко, Катя Терехина интересуется, как вы живете, как служите, как думаете дальше жить.

Корытко молча глядел на носки сапог.

— Кажется, хорошая девушка, — продолжал Арсеньев. — Вы ей пишете?

— Нет... Не пишу.

— Почему?

Что мог Корытко сказать офицеру? Катя... Мать... Пресвитер... Община... Для того чтобы объяснить, надо поговорить по-настоящему, душу наизнанку вывернуть. Вправе ли он делать это?

— Что же вы молчите, товарищ Корытко? — напомнил Арсеньев.

— Разные мы с ней... С Катей...

— Об этом и она пишет и сожалеет. Она— комсомолка, вы — верующий, сектант.

Майор Арсеньев вышел из-за стола, поставил свой стул рядом со стулом Корытко и, положив руку на его плечо, мягко предложил:

— Выкладывай, друг, все, что на сердце лежит. Поговорим по-товарищески. Ведь нам с тобой еще не один день вместе жить. Неужели ты мне не доверяешь?

Корытко поднял голову и увидел в глазах замполита добрую улыбку и участие.

— Доверяю, товарищ майор.

— Меня, кстати, зовут Андреем Алексеевичем. Я слушаю, Самсон. Нам никто не помешает.

— А чего говорить, разные мы...

— Разные, это точно, — подтвердил майор. — Но раз молчишь — значит, своей веры стесняешься. Какой же ты воитель за веру? Выкладывай все, на чистоту.

И Самсон не выдержал. Говорил он взволнованно, лихорадочно блестя глазами, то повышая голос, то переходя на шепот. Арсеньев узнал печальную историю отца, со стороны смог взглянуть на строгую замкнутую Евдокию и, наконец, услышал от солдата самое главное — он верит в бога давно, состоит в секте пятидесятников, службу в армии считает временным и трудным испытанием, ниспосланным свыше, никакого интереса и охоты к военному делу у него нет.

— Вот я весь теперь, как на духу! — закончил Самсон и устало вздохнул.

Беседа, похожая на исповедь.

Теперь Арсеньев понял, почему этот в общем неглупый парень так не похож на других солдат, почему в нем нет жизни, энергии, интереса к военной службе. Раз он с детства приучен искать забвение и радость только в служении выдуманному богу, мечтать о блаженстве на том свете, земная жизнь, земные дела, естественно, его не очень трогают. Вот в чем причина сонливости, апатии и нерасторопности.

Чутье коммуниста, политработника подсказывало Арсеньеву, что действовать Нужно очень осторожно, тактично, что за этого парня, только вступающего в жизнь, нужно и стоит бороться.

И к удивлению Корытко, замполит, внимательно слушавший его, не стал с ходу разубеждать, доказывать, что бога нет, что все это сказки, чепуха, в общем, не стал «агитировать». Наоборот, он проявил даже интерес к религиозным делам, попросил рассказать, что собой представляет община пятидесятников, какие обряды выполняет, чему учит, чего требует.

Ободренный вниманием. Корытко стал, правда не очень связно, рассказывать, как члены секты собираются в молельном доме, слушают проповеди старшего брага Димитрия, как молятся, поют, а некоторые, когда на них снисходит дух святой, впадают в «божью дрожь» и начинают пророчествовать на «иностранных» языках. Таких людей особенно ценят в общине.

Арсеньев слушал рассказ Корытко, с трудом скрывая изумление. Впервые в своей жизни, а ему уже за тридцать, он практически столкнулся с тем, что рядом с миллионами обыкновенных, нормальных советских людей живут какие-то религиозные фанатики, черные тени прошлого. Прошлого! Но Корытко, молодой безусый парень, родившийся в советское время, уж никак не тень, не осколок прошлого. А вот и его втянули в секту, затуманили мозг, испоганили душу. И сколько таких, как Корытко, попадаются в сети всяких вербовщиков с елейными голосами, пастырей с заумными речами, «пророков» — представителей несуществующего бога!

— Вы во все это верите? — спросил Арсеньев. — В бога, в загробную жизнь?

— Верую! — вырвалось у Корытко, и офицер с горечью покачал головой.

— Ну что ж, — проговорил он. — Разубеждать не буду. Надеюсь, мы с вами на божественные темы говорим не последний раз.

— Нет, — тихо откликнулся солдат.

— Гм... Но если вы такой верующий, то в вас должна быть сила, чтобы убедить в своей правоте других. Так сказать, обратить в свою веру. Но Катя Терехина осталась безбожницей?

— Да... На то воля божья.

— А меня, к примеру, вы не могли бы убедить?

Корытко испуганно взглянул на командира и сразу же опустил глаза. Что это — подвох или вправду интересуется?

— Что вы, товарищ майор, разве можно?

— А почему нельзя? Я — неверующий, безбожник, или, как у нас говорят, атеист. Вы — верующий, обладаете силой божьей. Вот и попытайтесь наставить меня на путь истинный. А я буду с вами спорить, доказывать свое. В споре рождается истина.

Корытко растерянно пожал плечами, не находя слов для ответа.

— Что же касается ваших товарищей по роте, — продолжал Арсеньев, — то на них свою силу не испытывайте. Армия не место для таких дел. К тому же, как бы вам не нарваться на неприятности. Еще засмеют, пожалуй.

Арсеньев взглянул на часы. Скоро отбой.

— Пора кончать. Но у меня остался еще один вопрос. Ответьте честно, откровенно. Обещаете?

— Обещаю.

— Ваши руководители не учили вас отказываться от оружия, от присяги?

Корытко замялся, и Арсеньев понял, что попал в цель.

— Значит, было такое?

— Было, товарищ майор. Однако пресвитер перед отъездом велел не гневать начальство.

— Вот и хорошо. Скоро получите оружие, примете присягу и постарайтесь служить так, чтобы на вас не жаловались. Стряхните с себя эту сонливость.

Арсеньев сжал Корытко руку и в ответ ощутил слабое, вялое пожатие.

Самсон долго еще стоял у окна и глядел в сгустившуюся темноту.

Над крышами казармы бился и метался беспокойный ветер, глухо гудел невидимый в темноте лес, а Корытко все стоял у окна и думал, думал... Лишь когда прозвучал сигнал отбоя, повернулся и медленно пошел укладываться спать.