Лев Самойлов – Маска отца Димитрия (страница 2)

— Сомка! Где ты? Сомка! Да Сомка же! — кричала она.

Но Самсон не выходил из дома. И тогда Катя решила сама проведать его, узнать, не захворал ли он. Дверь открыла Евдокия. Девочка метнулась было в прихожую, но «старая карга» загородила вход.

— Нечего тебе здесь делать. Ишь, бесстыжая, пристала к парню, каждый день Сомка да Сомка. Никуда он не пойдет!

Евдокия зло оглядела босую, худенькую девчонку в коротенькой юбочке и добавила с нескрываемым презрением:

— Уйди, голоногая!

И столько злости было в этих словах, что девочка отшатнулась, словно ее ударили по лицу.

Неделю Катя крепилась, молчала. Лишь в воскресный день взволнованно и сбивчиво рассказала отцу с матерью, что с Сомкой творится что-то непонятное, чудным стал, гулять не выходит, ребят сторонится, от нее как от чумной бегает.

— Оставь его в покое, Катюша, не тревожь. У парня горе, а от горя человек взрослеет. Теперь ваша беготня ему ни к чему. Пусть перегорит в нем...

В словах матери было много справедливого. А что скажет отец? Тот, однако, не спешил с советом.

Семен Петрович Терехин, шофер авторемонтной базы, хорошо знал слесаря Антона Корытко, знал его слабости, был в курсе его семейных дел. До Терехина тоже уже дошли слухи, что после осуждения мужа Евдокия Корытко приваживает сына к сектантам. И сейчас, слушая дочь, он начинал понимать, в чем подлинная суть перемен, происшедших в мальчике, кто повинен в них.

— Не спеши, Таня, — остановил он жену. — От горя человек не только взрослеет, но и к людям тянется, поддержки ищет. Беготня, правда, ни к чему вам. — Он сердито глянул на дочь. — Ишь какие долдоны, и все прятки да салочки. С Самсоном надо всерьез поговорить, последить за его жизнью, узнать, как у него в училище дела обстоят. Помочь парню. Вот что я скажу!

Однако серьезного разговора с Самсоном у Семена Петровича не получилось. Парнишка от встреч уклонялся. На вопросы, как живет, в чем нуждается, отмалчивался. Как выяснилось, учился Корытко хорошо, уже получил четвертый разряд, дома тоже вел себя тихо и спокойно.

Правда, и в училище начали поговаривать о том, что молодой слесарь как будто стал верующим, но особого значения этому не придали, а мастер так тот даже сказал:

— Религия — дело частное, от государства отделена. Об этом даже в Конституции сказано. Так что вмешиваться в его личную жизнь мы не имеем никакого права.

На том разговор и кончился.

...Шли годы. Зеленели и опадали листья в березовой роще. Тянулись вверх и крепли молодые побеги. Взрослела и мужала молодежь Льняного. Из вихрастой, худенькой девочки Катя Терехина превратилась в стройную кареглазую девушку. Вытянулся, раздался в плечах Самсон. И хоть был он крепок, недурен лицом, обладал большой силой, общее впечатление портили постоянно опущенные глаза, сумрачный вид, тихий голос.

Зато баян Самсона Корытко, после долгого перерыва, с позапрошлой зимы снова зазвучал в поселке. Гречишников так и сказал:

— Играй, Самсон, коли народ просит. Разве мы супротив? Бог есть любовь, вот ты и радуй ближних. Только с толком играй, чтобы музыка в нашу общину новых верующих привела. А ежели платить будут, бери. Оскудела евангельская касса.

И Самсон, слепо веривший Димитрию, к каждому его слову относившийся как к божьему повелению, снова взял в руки баян. Снова вечерами в роще, реже в Доме культуры, зазвучали старинные и новые лирические песни.

...Свеж и прохладен вечерний воздух. Еще не высохшие после дождя трава, листья и стволы деревьев источают терпкие, густые ароматы осени. Внизу, в овраге, стелется светло-серая пелена тумана. Она словно течет куда-то, цепляясь за пни, кусты, за неровную землю. В небе зажглись первые звезды. По большаку, сердито тарахтя, ползет грузовичок, медленно одолевая хлипкую, тяжелую дорогу.

— Значит, завтра в поход, Самсон? Ты как, поездом поедешь или ангелы на крыльях доставят?

Катя стоит на краю обрыва и неотрывно смотрит вниз, на большак. Ветер теребит подол ее платья, обнажает смуглые, крепкие ноги.

— Все шутишь. — Самсон отвечает медленно, негромко. Он стоит, прислонившись спиной к дереву. Рядом на пне баян.

— Эх ты, Самсоша-святоша, и меня, христову невесту, оставляешь? Скажи, взял бы меня замуж или, может, грешна я для тебя?

Самсон молчит.

— Нет, ты скамей, рад, что уезжаешь? Небось, до смерти надоел гречишниковский рай? — не унимается Катя.

Самсон хмурится, но продолжает молчать. Что он может ответить ей, своей подруге детства, которая стала совсем чужой, не понимает его, все время подшучивает, насмехается... «Самсоша-святоша»! Будто слов других не знает.

— Оставь, Катя, а то уйду...

— Уйдешь? — Девушка резко повернулась, и косы ее, словно две тугие змейки, метнулись в стороны. — Уйдешь? Ну что же, это легче всего. Ты уже один раз ушел, не знаю, навсегда ли?

Катя не смеется. Глаза ее блестят, губы крепко сжаты, на переносице, между бровями, обозначилась глубокая «сердитка».

Опять разговор о том же. Самсон не хочет, не должен слушать безбожных слов. И ведь не он, а Катя позвала его погулять сегодня, проститься перед отъездом в армию. Завтра он уедет из Льняного. Три года будет где-то далеко от дома и матери, далеко от Кати, которая все время злобит его, дразнит и с которой все-таки тяжело расставаться.

— Ты мою веру не трогай, — Самсон отвел глаза. — Как отца не стало, я в боге опору, утешение нашел, через веру добрых людей встретил.

— Добрых? — Катя усмехнулась и покачала головой. — Христосики тебя от жизни увели, глаза закрыли, вот и все добро, что они тебе сделали. Ты только посмотри, Сомка! — Она назвала его Сомкой, как звала когда-то, и на него сразу повеяло старой дружбой и лаской. — Ты только посмотри, какие дела кругом творятся. Ракеты, спутники, дивчина в космосе летала, скоро на луну взберемся. А ты?

— Что я? — повысил голос Самсон. — Разве я против? Если бы супротив был, в армию не пошел.

— Да ты понимаешь, что говоришь, святоша несчастный! Как у тебя язык поворачивается! — Кате захотелось ударить этого флегматичного, упрямого парня. Переборов себя, она секунду-другую помолчала, потом 16 умильно подняв к небу глаза, заговорила тягуче и напевно: — Ты, брат Самсон, в армию идешь не по велению божьему, а по воле земных властей. Смотри, от веры не отрекайся, она главнее всего. Винтовку старайся реже в руки брать, а коли удастся, вообще не прикасайся к ней, проклятой.

До чего же ловко подражала Катя интонациям Гречишникова! Это он позавчера, после моления, долго и терпеливо поучал Корытко, уходящего в Советскую Армию:

— У одного из евангельских братьев наших, — неторопливо говорил Гречишников, — в руках взорвалось ружье, когда он во врага стрелять собрался. А почему? Потому что враг наш только тот, кто от веры далек. Помни это!

Гречишников прикрыл глаза, молитвенно сложил руки и, вздохнув, закончил:

— Придется смириться на время... Как ни противно господу видеть верующего с оружием в руках, однако гнева начальства на себя навлекать не след. Служи, Самсон, справно и сам гляди, что к чему...

Самсону не хотелось продолжать разговор с девушкой. Он поднял баян и молча зашагал к поселку. Нет, не так он думал проститься с Катей. Совсем другие слова надеялся услышать от нее в последний вечер.

СОЛДАТ ТРЕТЬЕЙ РОТЫ

Отбушевали февральские вьюги. Две недели носился в бешеном плясе холодный, хлесткий ветер. Он взвихривал снежную пыль, бросал ее в окна казарм, заставлял биться в железной дрожи кровлю крыш. Лес, вплотную подступавший к военному городку, беспокойно шумел, могучие сосны со скрипом раскачивались во все стороны и сбрасывали со своих высоких шапок тяжелые, слежавшиеся парашюты снега. И все время над лесом, над крышами зданий, казалось, над всей землей, висели серые плотные облака, от которых и днем становилось темно и неприютно.

А в первые дни марта ветер угомонился, будто устал или умчался куда-то и позабыл вернуться. Сквозь облака пробились к земле яркие, но не жаркие еще лучи солнца, и сразу посветлело, потеплело. Ручейки подтачивали рыхлые сугробы, на дорогах и тропинках поверх скользкой ледяной корки появились лужицы — первые приметы оттепели.

Когда подразделения выходили из казарм на занятия, солдаты щурились от бьющего в глаза солнца и с удовольствием вдыхали свежий, пахнущий весной, смолистый воздух.

Вечерами, в свободные минуты, Самсон Корытко подолгу стоял у окна. Ничего, кроме темноты, не видя, он представлял себе, что находится в родных местах. Стоит только выйти — и сразу попадешь на дорогу, что ведет к старому неогороженному кладбищу, затем свернешь к роще, засыпанной опавшими листьями. А если обойдешь поселок задами, можешь через несколько минут, проскользнув незаметно мимо аккуратного домика Терехиных, оказаться у большого, потемневшего 'от времени дома Гречишникова.

Мать уже, наверное, стоит в молельне, скорбно поджав губы и вытирая их концом черного заношенного платка. Отец Димитрий недовольно посматривает на дверь — что-то запаздывают христовы братья и сестры.

Теперь Самсона не покидала тревога, его угнетала мысль, что он может навсегда оказаться оторванным от дома, от привычного и знакомого ему мира и как песчинка в пустыне затеряться среди «не своих» людей. К новой обстановке он привыкал с трудом, товарищей сторонился, чувствовал себя лишним, «неприкаянным». Гимнастерка, хотя и подобранная по росту, сидела на нем мешковато, брюки свисали, будто не имели пуговиц, поясная пряжка уползала то вправо, то влево, и все попытки командира отделения старшего сержанта Крюкова и старшины роты Бирюлина придать Корытко воинский вид не достигали цели. «Не солдат, а мешок с трухой», — иногда бурчал себе под нос Бирюлин. А Крюков, подавляя раздражение, терпеливо втолковывал Самсону: