Лев Рубинштейн – Время политики (страница 24)

О том, что те годы, когда родились мы с «Золушкой», были необычайно мрачными и тяжкими, я узнал гораздо позже. Мне в моем раннем детстве несказанно повезло. Я был защищен. Прежде всего родительской любовью. Мои душевные рецепторы до сих пор хранят в неприкосновенности явственное ощущение почти утробного блаженного тепла.

Сталина для меня, как и для всех прочих в те годы, не быть, конечно, не могло. Он был, разумеется. И он был повсюду. В стихах и в песнях, доносившихся из радиоточки. На большом портрете в коридоре районной детской поликлиники. Над входом в избирательный участок, куда меня брали взрослые и угощали там лимонадом. На обложке «Огонька». На первой полосе газеты.

Но для меня он ничуть не выделялся из общей компании царя Салтана, старика со старухой у самого синего моря, русалки на ветвях, Мойдодыра и Айболита, рассеянного человека с Бассейной улицы, радиоспектакля «Буратино».

А еще меня ужасно веселили забавные «крокодильские» картинки, изображавшие уродливых носатых людей в белых халатах. Я ведь тоже их не любил – они лазили палочкой мне прямо в глотку и больно кололи в безымянный палец. Я радостно и отчасти мстительно гоготал, разглядывая эти картинки, а взрослые почему-то совсем не смеялись и даже не улыбались – видимо, у них чувства юмора не было вовсе.

Из толпы окружавших меня сказочных персонажей Сталин неожиданно и необычайно выпукло выделился лишь тогда, когда я узнал о том, что он взял и умер. Сказочные герои не умирают, это известно всем.

Впрочем, сумрачность и мучительная тревожность эпохи все равно доходили до меня. Доходили в виде мертвой во всех смыслах этого слова тишины, в виде мимолетных озабоченных переглядываний, торопливых шепотков, едва заметных взглядов и полукивков в мою сторону. «Штыл! Киндер!» – говорила, переходя на идиш, моя бабушка, когда ей казалось, что разговор не для моих ушей. Не понимая значения отдельных слов, я прекрасно понимал, что она имела в виду.

Но все это не могло нарушить моей в целом лучезарной картины мира и того подвижного образа вечности, которое называется временем. Того мира и того времени, которые я воспринимал как единственно возможные, потому что не подозревал о других.

Примерно тогда же в мою, в нашу жизнь вошла «Золушка» – для меня всего лишь как еще одна сказка, в очередной раз укрепляющая мою безграничную убежденность в том, что все на свете устроено хорошо, а будет еще лучше, а для старших – как тихая, но такая внятная посреди тоскливого и нервозного газетного шуршания нота человечности.

Этот фильм, конечно, знают более или менее все. До сих пор в речевом обиходе циркулируют вечные цитаты: «Давно превратила бы ее в лягушку. Но, к сожалению, у старухи огромные связи». «Жалко, королевство маловато. Разгуляться мне негде». «Сделай то-то, то-то и то-то. И познай самое себя».

Мне трудно представить себе, чем эта картина является для последующих поколений. Я не знаю, как ее воспринимают те, кто после. Думаю, что вполне неплохо. Почему нет? Прекрасные артисты, великий Шварц, очаровательная музыка. Наивная старомодная трогательность, необременительное обаяние, ничуть не устаревший юмор.

Я-то, собственно, и начал с «исторического контекста», чтобы попытаться передать собственные – и тогдашние, и нынешние – ощущения. И то, чем эта «Золушка» была и есть для меня и моих сверстников, для тех, кто постарше, – для всех.

Все, конечно, помнят слова мальчика-пажа: «Я не волшебник, я только учусь, но дружба помогает нам делать настоящие чудеса!» Я прочитал где-то о том, что в сценарии Шварца первоначально было «но любовь помогает нам делать настоящие чудеса». Цензура зачем-то поменяла «любовь» на «дружбу». Так в фильме и было. Но удивительное дело – мне-то запомнилась именно «любовь». И все тогда именно так и услышали. И слышат по сей день.

И еще там было одно удивительное место. Ближе к концу, когда пресловутая туфелька каким-то образом налезла на ножищу одной из золушкиных сестриц, а поэтому, в соответствии с твердым обещанием короля, эта сестрица и должна была стать невестой принца, и при этом для всех было очевидно, что она вовсе не та милая девушка, что в полночь сбежала с бала, но королевское слово нарушить никак нельзя, король-Гарин с незабываемой и очень понятной современникам отчаянной интонацией восклицает: «Что же делать? Что же делать?»

«Как это что делать? – говорит учитель танцев, – танцевать, разумеется!»

И всякий раз, во дни, как говорится, сомнений и тягостных раздумий я вспоминаю об этой удивительной, особенно для тех времен, реплике. Именно! Танцевать. Петь. Разговаривать. Понимать. Выход всегда есть.

Так из одной безысходной, казалось бы, эпохи до другой – тоже, мягко говоря, не самой ослепительной – доносится этот бесконечно воодушевляющий душу призыв.

На мой собственный вопрос, почему именно теперь мне захотелось вспомнить именно о той давней, но вечно счастливой сказке, ответ, кажется, найден.

Краткая история пяти кратких историй

Относительно недавно мне пришло в голову перечитать некоторые из поздних, назидательно-воспитательных рассказов Льва Толстого.

Я люблю эти рассказы, как, впрочем, люблю более или менее всё у этого автора. А неизбежный слегка комический эффект, не могущий не возникнуть в процессе этого чтения, мою влюбленность ничуть не колеблет, а лишь добавляет к ней дополнительных обертонов, одним из которых является непрошено возникающее чувство отчетливого умиления. А это очень хорошее чувство.

То, что эти дидактические истории с их демонстративно бедным словарем и по-детски корявым синтаксисом обнаруживают свою прозрачную связь с евангельскими текстами, это понятно и широко известно.

Я же, читая и перечитывая их в очередной раз, в очередной же раз подумал вот о чем.

Правомочно ли – в очередной раз подумал я – своевольно сооотносить те или иные тексты, высказывания, жесты и прочие художественные явления и проявления прошедших эпох с художественными течениями и направлениями, возникшими в более поздние времена. Правильно ли, например, утверждать, что «Евгений Онегин» с его пропущенными строками, со скрытыми или явными цитатами и с «читатель ждет уж» – это в значительной мере вполне концептуалистское произведение? А ведь ужас как подмывает такое сказать! Или что в романах Достоевского много прямо образцового сюрреализма, можно сказать? Можно? Можно, конечно. Но неправильно. Потому что всякое новое художественное течение возникает лишь тогда, когда ему присвоено имя, не раньше.

Так же дело обстоит и с новыми жанрами.

Тем не менее, читая рассказы Толстого, я все время ловил себя на том, что передо мной тексты, относящиеся к тому почтенному и даже модному ныне жанру прикладной словесности, который назвается «социальной рекламой».

Не было в те времена такого жанра? Ну не было. Зато теперь есть.

Вот мне и захотелось, – причем захотелось властно и мучительно, – по возможности деликатно, но и по возможности узнаваемо стилизуя некоторые языковые особенности толстовских поучительно-воспитальных историй, сочинить свои собственные, причем именно в жанре социальной рекламы и именно на сегодняшние темы.

Вот и принялся я сочинять первый такой текст. Я понимал, разумеется, что такой текст должен быть коротким. Какая же реклама с длинным текстом, сами подумайте.

Написал. И действительно коротко. Потом зачем-то посмотрел, сколько там получилось слов. Их получилось семьдесят два. Зачем-то, видимо, для того, чтобы таким образом обозначить чисто формальные рамки нового для меня жанра, я решил, что и второй текст должен состоять непременно из того же количества слов.

Также я решил, что и начинаться второй текст должен непременно так же, как и первый. Ну и все остальные – так же, а как же еще. Ну и написал я второй текст. За ним я написал третий, а потом и четвертый, и пятый. И в каждом из них – да, именно семьдесят два слова, – не больше и не меньше, хотите, посчитайте. Почему именно столько? До откуда же я знаю? Так получилось. Семьдесят два и всё тут!

Ну и начинаются они одинаково, как нетрудно заметить.

В общем, такие вот получились у меня пять дидактических историй о нормах цивилизованного поведения современного горожанина, сочиненные без особой надежды на то, что они смогут плодотворно повлиять на читателя, не привыкшего к упомянутым нормам, но с надеждой на то, что читатель, и без того придерживающийся указанных норм, лишний раз убедится в правильности своего повседневного поведения.

Все понятно? Тогда вот.

Один мужчина всегда куда-то спешил и перебегал дорогу на красный свет. Однажды он стал перебегать дорогу, а одна из машин не успела затормозить и совершила наезд на мужчину. Больше полугода провел он в больнице.

А другой мужчина всегда терпеливо ожидал зеленого света, когда переходил улицу. Когда он стоял на перекрестке, он всегда обдумывал какую-нибудь важную мысль. Однажды он придумал нечто такое, что решительно изменило его жизнь в лучшую сторону.

Кто прав?

Один мужчина приобрел сотовый телефон. Раньше у него его не было, а вот появился. Он был очень этому рад и все время звонил знакомым, и знакомые звонили ему.

Однажды ему пришлось пойти на концерт симфонической музыки. Вся публика выключила свои телефоны, а он не догадался. Раздались звуки оркестра. Все стали слушать музыку. Вдруг среди тишины громко что-то зазвонило. Это был телефон нашего незадачливого героя. Многие недовольно обернулись.