Лев Рубинштейн – Время политики (страница 22)

Считалось почему-то, что в библиотеках работали по преимуществу пенсионерки с культурными запросами, бледные юноши с проблемами социализации и мечтательные девы в очках с толстыми стеклами, говорившие шелестящими, как осенняя роща, голосами: «К сожалению, эта книга сейчас на руках. А вы, кстати, знаете, что у вас задолженность еще с прошлого года? Вы уж, пожалуйста… Приходите к нам в следующий четверг на встречу с писателем N. Будет очень интересно. Вот, кстати, на выставке его новый роман „Сезон откровений“. Нет, сама еще не читала, но отзывы хорошие».

Разумеется, эти стереотипы возникли не на вполне пустом месте, но всё же они сильно преувеличены.

Я и служил в библиотеке. Причем довольно долго. И могу с уверенностью и со знанием дела сказать, что, во-первых, я, как мне кажется, совсем не подхожу ни к одной из описанных категорий, во-вторых, многие из тех, с кем мне приходилось там работать, не подходили к ним тоже. Совсем были разные люди – поумнее, поглупее, поинтереснее, поскучнее, повеселее и потоскливее. Разные. Многих я помню до сих пор. С некоторыми – продолжаю знакомство.

Мне много дали эти годы. По крайней мере, я до сих пор уверен в том, что занятия каталогами и классификацией – а я в основном занимался именно этим – стали для меня неплохой школой интеллектуальной и художественной дисциплины.

Я весьма благодарен этому опыту. Когда в качестве гостя я прихожу в какие-нибудь библиотеки, я, не без волнения проходя мимо каталожных ящиков (там, где они еще сохранились), обязательно заглядываю внутрь и, вроде как дым отечества, вдыхаю неповторимый ностальгический запах бумажной пыли.

Недавно в каком-то моем интервью речь – не помню почему – вдруг зашла о библиотеках. Видимо, потому что я в качестве одного из фактов своей биографии упомянул, что в советские годы я работал в библиотеке.

Интервьюер спросила, какую, на мой взгляд, культурную и социальную роль играет в наши дни библиотека. Я сказал, что, начиная с ранних девяностых и кончая совсем недавним временем, эта самая роль была сведена к минимуму. А вот сейчас эта роль постепенно возрастает, и библиотеки вдруг становятся важными культурными и общественными институтами. Сказал, что библиотека в том старом смысле, в общем-то, умерла. Но она возрождается в каком-то ином, новом качестве. Библиотека, мне кажется, очень даже может стать и становится модным молодежным местом.

Вот и чекисты, оказывается, так же думают.

А что в нашем славном государстве во все времена служило и служит несомненным критерием успешности, состоятельности, общественной значимости и перспективности тех или иных культурных или общественных явлений, как не повышенное внимание к ним со стороны «конторы»?

Большое будущее ждет наши библиотеки, большое будущее, можно не сомневаться.

Столица и провинция

Я родился в Москве. И я в ней вырос. И я в ней живу. И я к ней привык. И я ее знаю. И я люблю ее, несмотря на то, что любовь эта, особенно в последние годы, подвергается серьезным испытаниям. Вроде бы давно уже и не за что ее любить, а я – все равно…

Память-то никуда не денешь. А поэтому волны этой любви накрывают тебя в тот случайный момент, когда сквозь толстые слои поздних катастрофических напластований вдруг проглянет знакомая с самого рождения булочная, вдруг потянет «Шипром» из парикмахерской, вдруг обнаружатся потаенный скверик и рыжий мороженщик на углу, вдруг в батальном грохоте строительной техники различишь одинокий, тарахтящий по щербатому асфальту звук самодельного самоката, предмета твоей зависти, сооруженного из двух досок, скрепленных дверной петлей. Это любовь, перемешанная с досадой, с горечью, с безразличием, с ненавистью. Но любовь.

В детстве мне было невдомек, что мой город можно не любить. А его очень многие не любили. И совсем не за то, за что подчас не любил и не люблю его я. Потом я понял, что Москва не одна. Что есть разные «москвы». И те, что виделись изнутри, не вполне похожи на те, что – извне.

Я всегда жил в Москве. И существование другого мира я постигал, признавал, ощущал именно как москвич. И я не представлял себе, что может быть иначе. И тем более не представлял себе, что и образ моего города может быть иным, не моим, посторонним.

А еще я всегда знал о том, что на свете существует Америка. Но далеко не сразу я стал замечать, что образ Москвы в масштабах страны и образ Америки в масштабах мира чем-то связаны между собой. Не географически, не исторически, не политически, нет. Они связаны родственностью устойчивых мифов о них. Москва для остальной страны была примерно тем же, чем для мира была Америка.

Мое детство пришлось на пятидесятые годы. Поэтому в детстве я про Америку знал много и, главное, необычайно достоверно. Во всяком случае, я знал о ней гораздо больше и подробнее, чем узнал о ней потом, особенно тогда, когда сам стал время от времени туда ездить.

А в детстве я знал много, очень много. Во-первых, слава богу, был «Крокодил» с его расчудесными политическими карикатурами, где из раза в раз возникал козлобородый старик в залатанных портках. Это был «дядя Сэм». Чей он был дядя и каковы с виду были его племянники, я не знаю до сих пор. Да и неважно это.

Были также пузатые пучеглазые комические дядьки с карманной атомной бомбой в одной руке и с аккуратно завязанным мешочком долларов в другой. Были костлявые вояки, бряцающие оружием. Были угнетенные темнокожие ребята, избиваемые мордатыми полицейскими с огромными кобурами на боку. Были изможденные безработные в мятых шляпах, стоявшие в длиннющей очереди за бесплатным супом. Мое крылатое детское воображение мне, конечно же, подсказывало, что этот суп был ненавистной детсадовской «молочной лапшой». «Даже за такой гадостью стоит очередь», – думал я, и меня переполняла гордость за мою страну.

Я твердо знал, что все пакости, мешающие мне радоваться жизни, сквозь дырки в спасительном железном занавесе проникали из Америки. Ладно там «колорадский жук» – я, городской мальчик, и в глаза-то его никогда не видел. Но вот, например, рыбий жир – я в этом не сомневался – уж точно не мог быть придуман больше нигде, кроме как в зловредной Америке.

Я много знал об Америке. Я знал, что под видом туристов по Москве ходят люди, которые незаметно, в толпе, делают советским людям загадочные «уколы». Что за уколы и чем эти уколы опасны, никто не знал. Но уколы точно делали. В толпе. Чаще всего в очереди. Чаще всего почему-то в ГУМе.

Я и позже довольно много чего знал про Америку. Я знал, что американец кладет ноги на стол, что у него вставные зубы, что он громко хохочет и с размаху хлопает всех по плечу, что он не отрезает от куска мяса по кусочку, а заранее («по-американски») мелко нарезает его, как делают обычно наши мамаши, кормя ребенка.

Я много знал об Америке. Я и сейчас столько не знаю. Да и те, детские, знания как-то стерлись со временем, заменившись другими, менее яркими и, главное, достоверными.

Но пятидесятые годы незаметно для меня закончились, и в какой-то момент, практически без перехода слово «Америка» для многих вдруг стало означать не «угрозу войны», а «свободу и процветание».

Эта перекодировка была стремительной и практически безболезненной.

Я хорошо помню Американскую выставку, открытую в Сокольниках в 59-м году. Я помню смешанный с недоверчивой завистью восторг москвичей и гостей столицы, разглядывавших автомобили и холодильники.

Для многих молодых людей из поколения моего старшего брата, то есть поколения «стиляг», Америка, воплощенная в джазе, Хемингуэе и абстрактной живописи, стала синонимом свободы и современности.

Да, Америка для москвичей была примерно тем же, чем для советской провинции была Москва. И то и другое вызывало сложные противоречивые чувства, где были смешаны восторг, зависть, ревность, настороженность, где любовь и неприязнь, граничившая с ненавистью, резко сменяли друг друга под влиянием различных социально-экзистенциальных обстоятельств. В нашей стране антиамериканизм местного разлива время от времени включается официальной пропагандой в силу той или иной политической конъюнктуры.

Но он бы и не включался, если бы не находил отклика в исстрадавшихся сердцах «простых россиян». Если не таился бы в ожидании своего часа на нижних этажах коллективного полубессознательного неистребимый мотив все из тех же пятидесятых годов, если не вертелась бы на языках песенка о том, что Америка в бессильной злобе на то, что она так и не сумела развалить великий СССР, поскольку великий СССР, как не сдающийся врагу гордый «Варяг», развалился сам, пытается теперь развалить великую Россию, которая, не вполне точно рассчитав высоту потолка, так резко встала с колен, что серьезно повредилась головой.

Да, Америка усердно и целенаправленно занимается развалом великой России, потому что заняться ей, в общем-то, больше и нечем. И очень, конечно, с этим делом спешит. Потому что не ровен час – все это дело «само отскочит», как было сказано в одном мало приличном анекдоте про хирурга и пациента.

То, что множество совершенно разных людей в самых разных странах, а иногда и целые государства в лице своих руководителей и организаторов общественного мнения очень не любят и очень ругают, а иногда и от души ненавидят Америку, хорошо известно.