Лев Рубинштейн – Время политики (страница 10)

Дефицит товарный, книжный, какой угодно. Дефицит и «хлеба», и «зрелищ».

Теперь, будем справедливы, совсем не то. И хлеб подвезли, и зрелищами не обделили. И не беда, что вместо сыра иногда предлагается нечто вроде мыла. Не беда: раньше-то и с мылом были проблемы, не говоря уже о сыре. И не беда, что зрелища иногда подвергаются некоторым церковно-полицейским наскокам. В прежние времена и такого не было.

Того самого дефицита, можно сказать, что и нет. Но без дефицита наша страна уже как бы и не вполне наша страна. Поэтому дефицит все равно, конечно, наблюдается.

Мне лично прежде всего бросается в глаза один очень существенный и, я бы сказал, роковой дефицит. Это дефицит достоинства. И это очень дефицитный товар. Столь же редкий, сколь и насущно необходимый.

Понятно, что достоинтство – довольно размытое понятие, заключающее в себе разные значения.

Я же говорю о конкретном, о человеческом, то есть о СОБСТВЕННОМ достоинстве.

И в этом словосочетании каждое из двух слов является ключевым. И каждое из них без другого теряет всякий смысл.

Слово «собственное», разумеется, может трактоваться в каждом индивидуальном случае по-разному. Для кого-то «собственное» может означать, допустим, «семейное». Для кого-то – «профессиональное». Для кого-то – «гендерное». Впрочем, «мужским достоинством» называют иногда нечто совсем другое. А впрочем, почему совсем другое. Для кого-то это вполне может оказаться основным объектом самоидентификации и предметом гордости.

Так или иначе, но достоинство может быть только собственным и никаким иным. И право каждого на собственное достоинство – что бы под ним ни понималось – неотъемлемо.

А если твое достоинство не собственное, а коллективное или, что бывает чаще, и вовсе чужое, то это вообще никакое не достоинство, а что-то другое.

Я готов уважать любые чувства, кроме, пожалуй, чувства ненависти по отношению к моим чувствам.

Особенно я готов уважать в любом чувство собственного достоинства. Но только если это достоинство действительно собственное.

«Не надо абсолютизировать право на собственность» – так или примерно так сказанул недавно кто-то из чиновников в контексте дискуссии о пресловутой реновации.

А вот именно что надо! Потому что «собственное» – идет ли речь о жилье или о «всего лишь» достоинстве – это не только экономическая или политическая категория. Это категория прежде всего нравственная. И лишь ясное и всеобщее понимание ее неотчуждаемости от конкретного и отдельно взятого человека способно хоть как-то цементировать общество в современном понимании этого слова.

Бегство с корабля на бал

Мой давний и добрый приятель, поэт, бывший москвич, уже много лет живет в Нью-Йорке. Это обстоятельство ничуть не мешает ему оставаться русским поэтом, при этом довольно известным и вполне признанным на родине. «Да и с чего бы вдруг подобное обстоятельство должно было ему мешать?» – пожав плечами, скажет человек современного мира – и будет, разумеется, прав. Беда, однако, в том, что далеко не каждый, кто живет и о чем-либо рассуждает в наши дни, является человеком современного мира.

А потому и не стоит особенно удивляться тому, что этот мой товарищ в одном из комментариев к какой-то из недавних своих записей в Фейсбуке прочитал следующее:

«Поэта, удравшего на чужбину, я считаю предателем родины».

Кому-то такая словесная конструкция покажется вполне естественной и понятной. Но она естественна только в том случае, если под «естественным» понимать «привычное». Да, она, увы, более чем привычна для человека, выросшего в СССР. Но она не только не естественна, но и, прямо скажем, противоестественна для сегодняшнего дня.

Интересна эта небольшая конструкция тем, что в ней буквально каждое слово – кроме личного местоимения, предлога и существительного «поэт», которое хоть что-то означает, – вызывает массу вопросов, без внятных ответов на которые вся фраза звучит полной глоссолалией. Но, повторяю, лишь для того, кто не имеет опыта жизни в СССР. Или, допустим, в Третьем рейхе. Или в прочих подобных им государствах, которых, к счастью, становится все меньше и меньше.

Что в наши дни может означать слово «предательство», кроме предательства дружбы, любви или собственных идеалов и принципов? В общем, ничего.

Что такое в наши дни «родина», кроме того, что это место, где ты родился, вырос и научился ходить, говорить, а если повезло, то и думать? Да, в общем-то, ничего. Опять же если не понимать «родину» как глубоко архаический объект бессмысленных пропагандистских манипуляций. Родину в ее нынешнем, то есть внеоценочном, лишенном сакральности, понимании предать невозможно. Нечего тут предавать. Эту родину можно любить или не любить, помнить или забывать, скучать по ней или не скучать, менять ее на другую или нет. Но вот предавать… Как ее предашь? Она как была, так и остается на своем месте. С тобой или без тебя.

Ну и про «удравшего», разумеется, масса вопросов.

Очень часто в отношении многих из тех, кто по разным причинам покинул пределы государства и переехал жить в пределы другого, наши местные верноподданные казенные патриоты любят употреблять глагол «удрать» или «сбежать». Так и пишут: такой-то и такой-то «сбежали», мол, в Германию, на Украину, в Америку, в Латвию, в Чехию, в Польшу и в прочие «русофобские» царства-государства, число которых по чистому совпадению растет прямо пропорционально интенсивности мудрых и взвешенных внешнеполитических телодвижений или высказываний российского руководства, а также многочисленных медийных проводников и истолкователей мутной идеи «русского мира», выползающего, как взошедшее тесто из кастрюли, за нерушимые границы собственного и без того необозримого государства.

Не «уехал», заметьте, не «переехал», а именно «сбежал». Этим олухам даже не приходит в голову, что из нормальных государств не бегут. Нормальный человек нормального современного мира едет жить – постоянно или временно – в те места, где ему хорошо и удобно. Одни – туда, где спокойнее и тише, другие – где веселее и шумнее. Одни – туда, где теплее. Другие – где прохладнее. Одни – туда, где лучше работается. Другие – где им больше подходит климат. Одни едут учиться. Другие – учить. Зарабатывать или тратить. Лечиться или лечить. Учить чужой язык и преподавать свой. Знакомиться и жениться. Тосковать по родине или не тосковать по ней.

В двадцатые годы множество американских поэ-тов, писателей и художников «сбежали» в Париж, в те годы – признанный центр нового искусства. Так, например, в Париж на какое-то время «сбежал» американец Эрнест Хемингуэй. А потом взял и «сбежал» на Кубу. Ну не предатель ли своей великой родины? И можно ли себе вообразить, чтобы кто-нибудь из его соотечественников применил по отношению к нему слово «сбежал»?

Из нормальных государств не бегут. Бегут из плена, из тюрьмы, из концлагеря, из замка Иф. С чем из перечисленного приятнее ассоциировать свою и мою страну этим дремучим существам, за многие столетия так и не выросшим из допотопных родоплеменных представлений о мире и о человеке?

Убегают только те, кого удерживают насильно. А остальные уходят, уезжают, переезжают, путешествуют, меняют место обитания и т. д.

Из СССР иногда убегали, да. Убегали артисты, музыканты, шахматисты, ученые. Из заграничных командировок, с научных конференций, с зарубежных гастролей возвращались не все.

Из дурных государств иногда действительно убегают. Из дурных государств иногда изгоняют. Бывают беглецы, бывают изгнанники.

В родоплеменных обществах чуть ли не самым страшным наказанием за какие-нибудь преступления – вроде сглаза и порчи – служило изгнание. Преступника и убивать не надо было: человек, не мыслящий своего существования вне племени, чах и умирал.

Наши граждане, продолжающие мыслить в категориях «бегства» и «предательства», не слишком далеко ушли от всего этого.

Простое и ясное понимание того, что человек, любой человек, наделен естественным правом находиться там, где ему хочется, дается нелегко.

Дело не только в коллективном или персональном сознании. Дело в дискурсивных особенностях нашего языка. Государственный дискурс – это всегда дискурс военного времени. Поэтому писатель, опубликовавший свой роман за границей, естественно, воспринимался как перебежчик в стан врага. Поэтому и сегодня столь зловеще звучит термин «иностранный агент». Поэтому и комментатору-анониму кажется вполне естественным считать поэта, «удравшего на чужбину», «предателем родины».

Кроме «сбежать», были и еще интересные глаголы советского времени.

В самом конце восьмидесятых годов, на излете советского морока, я начал выезжать за рубежи нашей прекрасной родины. В те годы это было явлением, мягко говоря, нерутинным. А поэтому по возвращении в Москву я всякий раз подвергался перекрестным допросам со стороны моих приятелей и родственников. «Ну расскажи, как там?» – это, конечно, было самое любимое. Или ничуть не хуже: «Что они там говорят о нас?» Пожилые родственники непременно интересовались: «А в эту поездку кто тебя посылал?» «Меня, – отвечал я, – никто не посылал. Меня пригласили».

Да, советских людей, выезжавших за границу, как правило, именно что «посылали». Ну а про тех, кто разными способами уезжали сами, говорили, что они «сбежали». Иногда, как мы видим, говорят и теперь.