Лев Рубинштейн – Собрание сочинений. Т. 1. Это я. Попытка биографии (страница 29)
13
Геся целый день пила ужасно крепкий чай, валялась в халате нечесаная, курила папиросы одну за другой и читала романы. Грязища в доме была!
14
Додик был своим детям и матерью, и отцом, и нянькой, и кем угодно.
15
Бэба с Рахилью не захотели уезжать. Остались в Киеве. Сказали: “Кому мы нужны, такие старые?” Ну и – сами понимаете…
16
Спокойно, спокойно…
17
Соломон, кажется, жив до сих пор. Только он уже давно не Соломон, а Семен.
18
Вот и песни отзвучали…
19
Матвея в пятьдесят третьем не тронули, как ни странно. А ведь такую должность имел! Повезло…
20
Марик, чтобы вы знали, дожил до девяноста двух лет. И, между прочим, отлично все соображал до самой смерти.
21
О! Письмо от Мули! Сейчас почитаем…
22
Все Гольдманы погибли в Ашхабадском землетрясении. Буквально все. Я даже не знаю, где их похоронили. А может, и нигде…
23
Вот и песни отзвучали, отразившись на лице…
24
Не говорите глупости! Во-первых, его звали не Егуда, а Еремей. А Егуда был Цилин родственник. Помните Цилю?
25
Оба всю жизнь прожили в Житомире. Никогда никуда не ездили. Только в эвакуацию. И тут же обратно. Там и умерли.
26
Гриша не дядя его, а двоюродный брат. Просто большая разница в возрасте.
27
Спокойно, спокойно…
28
У Рахили Львовны, чтобы вы знали, вообще своих детей не было.
29
Первая жена у него умерла давно. Ее звали Берта, кажется. Или еще как-то.
30
Лева был не родной, а приемный. Ужасно способный, кстати, парень.
31
Первое время шли письма из Хайфы, потом перестали писать. Ну, понятно – своя жизнь…
32
Боря очень переживал. Очень…
33
Вот и песни отзвучали, отразившись на лице, – развеселые вначале…
34
О! Послушайте: “Аса родил Иосафата”. Ну и имена были у людей – язык сломаешь.
35
Оставили ему какой-то крупы, консервов и уехали на юг. Что за дети, ей-богу!
36
Спокойно, спокойно…
37
Вроде родные сестры, но Стелла – красавица, а Этя – прямо типичная обезьяна. Как это так получилось?
38
Тэмочка была совсем без образования, а голова была как у министра финансов. Ее так и называли в семье.
39
Вот и песни отзвучали, отразившись на лице, – развеселые вначале, заунывные в конце.
40
А как они все пели, как танцевали! Как у них в доме весело было всегда! Это я про Шпицбергов. Вы их помните?
41
Нет, давай лучше наоборот: “заунывные вначале, развеселые в конце”. Так лучше, правда?
42
Ну вот… А “Иаков родил Иосифа, мужа Марии, от Которой родился Иисус, называемый Христос”.
МЕМУАРНАЯ ПРОЗА
Мама мыла раму
Сочиняя свои поэтические тексты, я довольно регулярно использую элементы и приметы различных маргинальных, или “служебных”, жанров словесности, неизменно обнаруживая в их структуре и фактуре очевидный для меня поэтический потенциал.
Когда, например, я читаю инструкции по использованию только что приобретенных бытовых приборов, пытаясь вникнуть в их, так сказать, прагматику, я постоянно ловлю себя на том, что я настолько увлекаюсь самой музыкой этих текстов, их ритмом, порядком слов, завораживающей, незаметно вводящей в транс магией бесконечных числительных и аббревиатур, что само практическое содержание предательски ускользает от меня, и я начинаю подозревать самого себя – боюсь, что не без основания, – в сугубой тупости и неспособности усвоить простейшие вещи.
Такие словесные конструкции, как “Рукоятку «С» установить в положение «4» и медленно повернуть против часовой стрелки до слабого щелчка, после чего установить ее в положение «5» и нажать на кнопку «пуск»”, воспринимаются мной не как руководство к действию, что было бы, в общем-то, естественно, а исключительно как фрагменты поэтической речи, и я ничего не могу с этим поделать.