Лев Пучков – Бойцовская порода (страница 54)

Сказано сие было неуютным февральским вечером 1993 года, в пустынном баре «Абордажа», зеркала которого, занавешенные черным крепом, мрачно взирали на двоих небритых мужиков, пивших водку за пустым длиннющим столом, сооруженным из сдвинутых вместе столиков. Стол так и остался, после поминок как-то недосуг было разобрать. Март опоздал — по каким-то своим делам прохлаждался черт знает где и в столице появился лишь на третьи сутки после похорон. Придавив с Сашей без малого литр водки, он недвижным трезвым взором смотрел через витрину на пляшущий под заунывную мелодию вьюги уличный фонарь, вопреки обыкновению курил и о чем-то размышлял…

До недавнего времени вольному существованию «Абордажа» никто не мешал. Коля Казак[24]— главарь районной группировки — был тутошний, всех местных знаменитостей знал, что называется, в лицо, со многими был знаком лично и почитал «афганцев», как неких былинных героев. В общем, дурных вопросов насчет какой-то там «крыши» и «членских взносов» не возникало.

А в конце января Казак пал жертвой производственных отношений и землица, на которой располагался «Абордаж», отошла под «юрисдикцию» некоего Паши Рябого[25]— «центрового» авторитета, благодаря хорошим связям пробившегося на свое нынешнее место из ближнего Подмосковья.

Очень скоро двое человечков Рябого наведались в «Абордаж» и без обиняков сообщили, что неплохо бы в ближайшее время решить все процедурные вопросы по поводу «опеки», «защиты» и так далее.

— Только суньтесь — тут вас и похороним, — так же без обиняков ответил Жора. — И вообще, валите отсюда, пока головенки не пооткручивали!

Вообще-то, «Абордаж» был приобретен на деньги караваевского тестя и оформлен на Сашу. Но пробивной и более боевитый Жора в паре всегда выступал лидером, брал на себя львиную долю производственных забот, опекая нежного и склонного к сибаритству друга, и Караваева это вполне устраивало. В этот раз он также не нашел, что возразить — тем более что события стали развиваться так стремительно, что Саша и рта разинуть толком не успел.

— За базар ответишь! — торжественно объявил глава переговорной миссии, по прибытии обозвавшийся Батутом. — Я с тобой лично разберусь…

— И прямо сейчас! — радостно подхватил Жора — полуторацентнеровый боксер-тяжеловес в отставке — и в десять секунд вышиб миссию из бара, умудрившись крепкой башкой Батута вдребезги разбить витринное стекло.

— Передай этому своему Кривому или Косому — как там его, — счет за витрину я пришлю! — озорно крикнул вслед ковылявшей вниз по улице парочке Жора. — И не забудь сказать: сунется кто из ваших — я на вас целый полк афганцев подыму!

Вот так нехорошо получилось. Более осторожный и прозорливый Караваев произошедшим несколько опечалился и ближе к вечеру позвонил своему большому тестю: а нельзя ли как-нибудь эту проблемку уладить? Приструнить как-нибудь этих… распоясавшихся…

— А правильно они требуют, — проявил неожиданную черствость тесть. — Это их «земля», они все по понятиям делают. Иди к ним под «крышу». Так положено — все платят. И Жоре своему передай — я сильно не одобряю его поведения. Набедокурили вы. Теперь ищите подходы, готовьте отступного, забивайте «стрелку» с Рябым, улаживайте этот вопрос…

Увы, передавать ничего не пришлось: на следующее утро Караваев узнал, что накануне вечером Жора был обнаружен в подъезде своего дома с пулей в голове и умер в Склифе на операционном столе. Искать подходы, впрочем, тоже не было нужды: на следующий день после похорон к Караваеву наведались люди Рябого и на десять утра послезавтра назначили «стрелку» на семнадцатом километре Дмитровского шоссе…

— Ты больше никого не бери. Завтра в половине девятого я за тобой заеду, будь готов…

Если к Саше Март относился более-менее ровно, то Жору любил чуть ли не как старшего брата. Порыв его был вполне объясним и в комментариях не нуждался. Тем не менее Саша недоуменно вскинул брови и принялся доходчиво объяснять старому другу всю сложность ситуации. Все-таки прошло более трех лет, у каждого своя жизнь, свои проблемы, мы далеко не мальчишки… Ты вот уже третий год преподавательской деятельностью занимаешься, охранников штампуешь и о многих нюансах нашего коммерческого жития понятия не имеешь. В чем суть таких вот «стрелок»? «Стрелка» эта, вообще, анахронизм из древности, у орангутангов позаимствована, и основное ее предназначение — как можно крепче «зашугать» оппонента. Кто испугался, тот и проиграл. Только орангутанги в грудь себя бьют и отчаянно орут, используя горловой мешок, а «стрелочники» демонстрируют друг другу, у кого многочисленнее контингент отчаянных особей, готовых умереть за своего предводителя. Это ведь только кажется, что прокатиться на «стрелку» — раз плюнуть! Если бы это было так, то никто ничего бы не «забивал», а просто звонили бы друг другу и говорили, типа: «…Колек — подгребай сегодня часикам к пяти к Театральной площади — перетрем промеж себя кой о чем…» Все не так просто, как кажется! На этих «стрелках» частенько бывает большая пальба — особенно когда стороны имеют примерный паритет и прекрасно об этом знают. Иными словами, когда человек отправляется на «стрелку», он заранее готов к тому, что его могут убить! Чем берут бандосы? Вот я коммерсант, и мне «стрелочку» забили — в данном конкретном случае. Обзвонил я всех своих друзей афганцев — парней битых и тертых, объяснил суть… И практически никто со мной не вызвался ехать! И понятно — почему. Это уже не те вояки, что четыре года назад из пекла выскочили и осмотреться не успели, сейчас у каждого — семья, дети, бизнес, жить хочется… Понимаешь? То есть я прямо не просил, внятные намеки давал — неудобно людей о таком просить, это то же самое, что просить умереть за тебя… Ну представь себе: позавтракал, например, тот же Игорь Мокроусов, надел дубленку, жену — в щечку и говорит ей: поеду, кое-куда прокачусь с Караваем. Ты шибко не переживай, но на всякий случай меня не жди — меня там укокошить могут… А? В итоге согласились ехать только трое — и это как раз те, чуть ли не окончательно спившиеся хлопцы, у которых еще за Речкой крышу частенько рвало. Этот Рябой завтра прикатит с десятком своих «братков», вооруженных до зубов, и тем самым покажет мне, что я против него — нуль без…

— Ты какой-то разговорчивый, — лениво зевнув, Март булькнул еще по рюмкам и потащил из пачки сигарету. — Давай — на посошок. Я тебе сказал — никого не бери. Завтра я за тобой заеду в половине девятого — ты будь готов…

В восемь двадцать пять следующего утра, немножко поспорив, побурчав, попыхтев. Караваев сел к Марту в машину, и они отправились, куда было указано — на семнадцатый километр Дмитровского шоссе.

Бурчал и пыхтел Саша ввиду отклонений от протокола. Во-первых, транспорт у Марта был — полный не фонтан. Караваев для такого случая одолжил у тестя представительный «Вольво», от которого за версту перло респектабельностью и особым образом жизни, что для людей определенного круга само по себе уже давало особые очки при оценке крутизны субъекта. А Март явился на видавшей виды немытой «восьмерке» мышиного цвета, с номером, заляпанным еще осенней грязью. Ай как несолидно! С самого начала все смазывается: мало того, что вид, как у последних чмошников, так еще и картинно выйти, одновременно хлопнув четырьмя дверьми, не получается — тем, кто сзади, придется карабкаться через сиденье. Но машина — это из разряда внешних эффектов, с этим можно было бы еще смириться. А вот контингент… Саша почему-то был уверен, что Март пригласит пятерку себе подобных «терминаторов»: высоких, представительных, элегантных, одетых в длинные кожаные плащи, чтобы издалека фактура просматривалась…

С Мартом были двое. Один — сутуловатый, веснушчатый, рыжий, рассеянный — на вид полный лох, в драповом пальтеце и пыжиковой шапчонке. Март называл его Рексом, и это слегка покоробило впечатлительного Сашу: побывав в Афгане, он знал, что на армейском сленге так именуются люди уважаемой профессии — войсковые разведчики. Ну какой же это, извините, Рекс?! Это скорее Бухгалтер или Плановик.

Второй человек, которого Март взял с собой, убил Караваева наповал. Это была дамочка! Нет, в другое время Саша ничего против дамского общества не имел бы — тем более дивчина была очень даже симпатична, хорошо одета и вообще вся из себя стильная. Но дамочку — на «стрелку»?!

— Как это понимать? — звенящим от обиды голосом вопросил Караваев. — Это шутка?

— Это моя подружка, — хмуро улыбнувшись, сообщил Март — представлять стороны нужным не счел. — Большая любительница острых ощущений. Да ты не волнуйся — все будет хорошо. Я тебе обещаю…

— Я, наверно, никуда не поеду, — со слезами в голосе заявил Караваев на очередном светофоре, полюбовавшись на притормозивший справа красавец «Мерседес», величаво отражающий лакированным боком убогий силуэт грязной «восьмерки». — Завтра вся братва будет животики надрывать…

— А ты — не братва, — серьезно сказал Март. — Мне кажется, тебе их мнение должно быть глубоко безразлично. И потом — я тебе обещаю, что смеяться никто не будет. Ты мне верь, я тебя еще ни разу не обманул…

На семнадцатом километре Дмитровского шоссе было ветрено, снежно и неуютно. Метрах в пятистах от автострады, посреди частично загубленной еловой рощи торчал обелиск эпохе социалистического строительного энтузиазма — обескрышенный железобетонный остов какого-то цеха, приправленный со стороны шоссе двумя широченными пологими пандусами. Перед пандусами располагалась обширная бетонированная площадка, сплошь покрытая наледью и лишь кое-где припорошенная снежком — хронический ветер, невозбранно свирепствующий с этой стороны, не давал образоваться сугробам.