Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 49)

мне хочется верить что весь страшный предсмертный мир это мир образов и даже темные выделения кажутся чем-то что наполнено смыслом как будто истертый диван песочного цвета это тихий разомкнутый берег и плач телевизора это сложный ансамбль крика чаек воды и шелеста трав и что ей не больно а просто она – серая лодка лежит и ждет исчезновенья или даже не ждет а просто лежит и так она будет всегда

Андрей Чемоданов. Пропущенные вызовы. Стихи 1993–2019. М.: Воймега, 2019

Это, насколько я понимаю, полное собрание стихотворений Андрея Чемоданова – одного из самых ярких участников московской поэтической тусовки. Чемоданов (как и Александр Гальпер, о котором мы писали ранее) разрабатывает своего рода поэтический кодекс лузерства – но без отыгрывания комической роли, зато с неизменным вниманием к мелодике высказывания и с бóльшей сентиментальностью, порой напоминающей суровые романсы Бориса Рыжего:

в этом будет арбатский классический шик умирая ничью не забрызгать рубашку перед смертью я вспомню точильщика вжик и как матери звали детей на степашку

Корпус чемодановских текстов отчетливо разделяется на две манеры: стихи, написанные в классической просодии, и верлибры. Первая манера удивляет, скажем так, монолитностью на протяжении более чем 25 лет – при том, что в последние годы Чемоданов тяготеет к (полу)автоматическому регулярному письму, в котором нарочитая небрежность грозит перерасти в инерцию. Традиционная просодия естественно подходит для переиначивания классических цитат, от Северянина до Слуцкого; для вещей композиционно замкнутых (если в первых строках – «в детстве часто пугали мосгазом / и немножечко кагэбэ», то в последних – «но почти не пугаюсь газпрома / и немножечко фээсбэ»). Верлибр – для более разомкнутых конструкций: сказок о Терминаторе, каталогов-заговоров, произносимых в нервных ситуациях («полный вагон ментов»), притчи о пяти кошельках (первый подарила мама – «через неделю украли / а в нем был только / список матерных выражений / которые я хотел / вызубрить к первому сентября»; последний «я съел / в ленинграде / студентом / голодал / вырезал кнопку / вытянул нитки / сварил посолил сжевал / на вкус он был как кошелек»).

Регулярный стих – поневоле маска; в свободном стихе Чемоданов выходит к более личной интонации – впрочем, необязательно исповедальной. Здесь возможны разные решения. Вот два известных стихотворения. Одно – 1990‐х, когда у Чемоданова часто сочетаются мотивы социальной маргинальности, бесприютности и богооставленности:

вчера я зашел в лавочку на углу посмотрел на ее прилавок пиво снова подорожало милый боже я не знаю что мне делать потом я пошел на службу однако там денег не дали и скоро уволят я так любил свое доброе место милый боже я не знаю что мне делать <…> теперь я пришел к тебе во храм мне тошно от запаха ладана воска черный день черная жизнь милый боже я не знаю что мне делать

Второе – 2000‐х, еще более камерное и почти сюрреалистическое (превращенное в песню покойным музыкантом Сергеем Трухановым); социальное измерение полностью выводится за скобки:

как сильно стучатся в сердце единороги кентавроноги тяжкий выдох в пах вдохновит я маша но я знаю не маша никто не маша кроме маши

Пожалуй, главное умение Чемоданова – блеснуть парадоксальной строкой или парой строк, делающих все стихотворение: «я карета, но я же и тыква», «кто никем был тот стал кто кем», «кто крутит эту страшную пращу / я маленький еще я спать хочу». Все это запоминается с лету. В текстах последних лет таких строк меньше, зато яснее видна работа на макроуровне – скажем, в цикле о космических пришельцах:

на втором этаже перед бездною я сижу у себя в конуре наблюдая как светят небесные непонятные точки тире это звезды сошедши с орбиты пишут мне из вселенских краев что на блюдцах ко мне айболиты прилетят и я буду здоров но назавтра отвечу вам честно я на втором этаже как в норе это глупые и бесполезные и невнятные точки тире

Пик стихотворения связан, как часто у Чемоданова, с детской реминисценцией («айболиты»), а затем композиция закольцовывается. Сказанное повторяется, но повтор, когда айболиты не прилетают, оказывается тусклым и смазанным. В фиксации этого правила жизни мне видится какая-то особая стойкость. В рамках одного стихотворения чемодановский герой терпит поражение, но от всех стихов последних лет остается ощущение, что он вновь и вновь поднимается с земли и надеется на спасение: «когда вокруг воспламенится ящик / ты обжигаясь выхватишь меня / сгорающий спасающий горящих».