Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 41)

ведут неспешный протокол, держа оружье на виду, и ночь стоит как ледокол в темно-зеленом льду <…> выходят матери в пальто, как двадцать лет тому назад, прожившие хлебозавод и хладокомбинат. их руки пропускают снег, как бы утративший мотив, как бы освоивший мотив их пенья трудового

Финал этого стихотворения – «и занимается восток, / и обнимает их» – как раз пример того самого «обнимающего» звучания, укрывающего под собой и вчерашнюю реальность, и время Моисея. Музыка стиха способна стать саваном, брезентом, который, как мы помним из истории, известно для чего расстилают на палубе броненосца («в ленту поглядишь, как под брезент»). Даже актуальные культурные квазисобытия («батл сд и джонибоя»), даже острополитическая современность оказываются чем-то уже совершившимся: «губер ли упряжкой алабаев увлекаем с позднего кино – / замахнешься кладью, как каляев, но внутри все кончилось давно». Так Сорокин, описывая губернатора будущего (которого катают не алабаи, но человек в медвежьей шкуре), говорит о прошлом.

Хорошо известно, что такое остранение: попытка описать знакомые вещи так, будто ты видишь впервые. В стихотворении «margeret» Гаричев совершает попытку взглянуть на своих как не свой: «русские прыгают с гаражей, святочным окружены огнем, / под чужие танки несут ежей, говорят „взглянем”, „помянем”». Однако на самом деле говорящий в этих текстах всегда находится в опасной зоне между «своими» и «чужими». В гаричевских стихах о русской преступности есть опаска и завороженность, которые явственно тянутся из впечатлительного детства в 1990‐х – когда за криминальными новостями можно было ходить не в газетный ларек, а в соседний переулок. По мере взросления автора криминальные новости уступали в стране место новому патриотическому пафосу, объединенные с ним идеей воинственности:

не бывает музыки другой — не было ни в десять, ни в пятнадцать. флаги машут левою рукой, карусель не знает, с кем остаться. жутко в парке юному отцу в день повиновения усопшим: прижимает девочку к лицу, обещает, что еще возропщем.

С этих стихов книга начинается; ближе к концу есть пронзительное стихотворение «брат алексей не выбирал войну…», в котором детская ненависть к чужим (против которых воевал брат Алексей) оборачивается осознанием неправоты «своих» (речь идет о советской Литве и штурме советскими войсками Вильнюсского телецентра в 1991‐м). В итоге первоначальная эмоция побеждает, перехлестывая исторический анализ и затрагивая обе стороны: «никому не должно быть прощенья ни на земле, ни в земле. / если нужно, брат ответит еще и еще». Гаричев вообще очень убедительно работает с темой ресентимента, который, в конце концов, движет историю наряду с другими чувствами:

что гайдар ночей не спал, а мать кормила грудью губернаторских собак за пакет крупы, осколок мыла, чтобы в бургеркинг или макдак шли теперь все выблядки из тыла, в это мне не верится никак. или чтоб с ветвями краснотала ради поруганья от ментов выдвигались против капитала несколько гуманитарных ртов — нам носили хлопья из подвала, тоже примириться не готов.

То же сочетание мотивов детства и ирреального милитаризма, который внезапно оказывается «за все в ответе», мы наблюдаем в повести Гаричева «Мальчики», напечатанной в прошлом году в «Октябре» и вошедшей в последний лонг-лист «НОСа». Но, как и там, в книге «После всех собак» воинственность гасится нежностью – к другим, к беззащитным: «шестипалых и впалых таких, что плечо проходило сквозь, / их оставили нам на расклев на последний год» – это о девочках, одноклассницах, о призраках прошлого. А вот о побежденной природе – которая сама в конце концов победит, кто бы сомневался:

сколько хватит песка, и пока что река не срослась видишь, правда такая спаслась, как в пруду одноклассник так слепяще близка; видишь, машут из танковых рощ русский хвощ и бессмертник напрасник немощь гневная их искупает военную мощь не кончается праздник

Вместе с повестью «Мальчики» книга «После всех собак» представляет нам значительного автора. Для меня появление этой книги – большая радость.

Евгений Стрелков. Лоции. Нижний Новгород: Дирижабль, 2018

Таких людей, как Евгений Стрелков, иногда называют полиматами или «людьми Возрождения»: поэт, художник, издатель, в прошлом ученый, а ныне пропагандист науки (особенно нижегородской, к которой он имел прямое отношение); энтузиаст художественной географии – краеведения в высоком метафизическом смысле, как у Дмитрия Замятина и покойного Андрея Балдина. Книга «Лоции» сопутствует впечатляющей одноименной выставке Стрелкова, которая прошла в московской Галерее на Шаболовке, – здесь можно было увидеть и услышать, например, окарины в форме волжских водохранилищ, отлитые из керамики по стрелковскому проекту; преобразованные в электронную музыку описания животных из трудов нижегородских натуралистов XVIII века; реконструированный/переосмысленный иконостас из саровского собора, уничтоженного ради разработки атомной бомбы (фигуры на иконостасе просвечены рентгеновскими лучами, как в страшных фильмах 1980‐х о ядерной войне).

В этой глубокой и очень симпатичной (опять-таки в высоком смысле) деятельности поэзия играет организующую роль, отсылающую опять же к XVIII веку – который был одновременно и русским Возрождением, и русским Просвещением. В стихах Стрелкова неслучайны постоянные отсылки к Ломоносову. Тут и «кузнечик дорогой», который, в свою очередь, передает стрекочущий пароль обэриутским и прочим модернистским насекомым (помним у Мандельштама: «Цитата есть цикада»), и даже прямой оммаж – «Ода гиротрону»:

Неправо о лучах те думают, Шувалов, которые не чтут мельчайших интервалов, колеблющих эфир в устройстве «гиротрон». Прибор сей зело мудр, и тем полезен он, что колебанием заряженных корпускул способен сотворить незримый зраком мускул, так сжать в объятьях плазмы вещество, чтоб трансмутировать природы существо: летучий водород вмиг в гелий переправить а разницу в весах – в энергию направить.

Это, впрочем, предельный случай стилизации: Стрелков способен писать вполне современным языком и на этом языке создавать современный научный эпос. Таков, например, цикл «Троицкий» о выдающемся нижегородском радиоастрономе:

Пир астрономов на радиополигоне. Речной косогор. Покой. Квадратом – скамьи на склоне. В центре – чан с кипящей ухой, напоминающий чашу радиотелескопа, нацеленного в созвездие Рыб. Рыба сварилась, уха налита.