Лев Оборин – Книга отзывов и предисловий (страница 29)

Наша Аня все кричит через свой стафилококк, — Красноморденький щенок, сердца жилистый укус. А он качает колыбель (ну, какую колыбель? – трясет разъ…тую кровать) — и бормочет, борбормочет, и видит красными глазами, как исходит на крик кошка; от боли вертится собака, — а наша Аня разжимает побелевший кулачок.

А вот, с другой стороны:

В парке, под бобыльником простым, умирает старый молодым: гордо, молча, с каменным лицом, — словом, умирает молодцом. Рядом, под клеменцией простой, умирает старым молодой: стонет, плачет, дергает лицом, — тоже умирает молодцом.

Смерть – и состояние, и пространство, и персонаж. Этот персонаж может предстать и в образе маленькой девочки, обладающей «сверхспособностью» – обессилить человека или даже самого Бога. Вот кроссовер двух богатых жанров – прения со смертью и прения с Богом:

– Смертинька, Смертинька, кто твоя бабушка? – Вечная воля Твоя. Вяжет из лыка удавки, голубушка, давит винцо из тряпья. – Смертинька, Смертинька, что твои сказочки? – Темные лясы Твои. Точат и точат несладкие косточки тех, кто лежит в забытьи. – Смертинька, Смертинька, где твои варежки? – В темном притворе Твоем. Трогают, трогают медные денежки под золоченым тряпьем. – Смертинька, Смертинька, что твои саночки? – Слов Твоих скользкая суть. Вон как летят по раздавленной улочке, ищут, кого полоснуть. – Смертинька, я ж тебе был вроде крестного! Ты меня этак за что? – Дядя! Я так, повторяю за взрослыми. …Где ж мои варежки-то?

Где-то полтора десятилетия назад Данила Давыдов предложил термин «некроинфантилизм», обозначающий тенденцию к острому сближению мотивов детства и смерти в новейшей русской поэзии. Горалик, обладающая мощным фольклорным чутьем, знает, что ничего нового в этом сближении нет: достаточно вспомнить многочисленные народные «смертные колыбельные». Агонизирующие кошка и собака – это, конечно, те самые, которым всегда пытаются передать чью-то боль в материнском заговоре. Сказка о репке оказывается моделью для перехода из одного мира в другой: «Потом сначала бабка, позже – дедка. / Потом зима, ты возишься с картошкой – / И чувствуешь, как полегоньку тянут. / Уже тихонько начали тянуть».

Фольклоризм здесь исключительно важен: пластичность песенной стихии сочетается с поэтическими формулами, смысл которых обновляется «на ходу». Стилистические регистры быстро сменяются один другим (будто к страшному пробуешь подступиться с разных сторон), но песенная просодия делает эти переходы плавными:

я вернулась – на сосцах наколки, на резцы наколоты малявы, мною обретен пароксизмальный дискурсивный опыт там, где всяк надзорен и наказан…

И тут любопытно то, что вневременнáя природа фольклора у Горалик выворачивается всевременно́й изнанкой. Невозможно точно сказать, в каком времени и пространстве совершается речь в стихотворении, где «в Лицею» к Виле приходит «Волка», где соседствуют Лесбия и кобла, ретвит и малява; речь идет о постоянстве зла, потому что в любое время и в любую эпоху можно представить себе такой диалог: «– А и страшно, Виля, нынче воют! / – Ладно воют – страшно подвывают». Соседство высокого и низкого – например, явление пророка в какой-то чудовищно-блатной стихии – выражает остроту тоски, которую отрицают, но ощущают даже хтонические убийцы, когда с пророком наконец покончено: «и кого ебет? – никого ебет, / что при нас красавица не поет / и медведь не пляшет». Кроме всего прочего, эту книгу почти бессмысленно рецензировать в российских СМИ после закона о мате, в котором, кажется, смерть тоже находит повод для торжества.

Римма Чернавина. Вспять к восхожденью: Сивилла Космическая 2. М.: Издательская группа ABCdesign, 2015

Книга Риммы Чернавиной – прекрасно изданный том, продолжающий вышедшую в 2008 году первую «Сивиллу», – демонстрирует искусный парадокс: при том, что фигура говорящей исключена из множества текстов, ее присутствие чувствуется здесь постоянно. Значительная часть поэзии Чернавиной – это меткие и едкие наблюдения «для себя», дневник встреч и событий. Но подзаголовок «Сивилла Космическая» заставляет прозревать в образе автора этакую «держательницу мира». Для мира важны ее оценки, а то и просто факт встречи с ней (подобное «творение встреченного персонажа» мы находим в недооцененном романе Пелевина «t»):

Бабка в тренировочных синих штанах и толстых бутсах — топ – хлоп хлоп – хлоп топ – хлоп Врач, лечащий бесплатно и упрекающий пациентов в корыстолюбии Немец с животом знающий как надо жить

Такое взаимодействие – реплика ни для кого и для всех – возможно не только с людьми, но и с животными, и даже со стихиями и временами года:

15 МАРТА 97 г. Зима спохватилась… понамела снега за ночь — поздно, матушка, поздно

Оценка – ключевой, этический компонент этих стихов. В приведенных выше примерах она имплицитна, но порой Чернавина выводит ее наружу. При этом каким-то образом сама форма текста удерживает его от падения в пропасть морализаторства:

Красивый юноша в кирпичном пиджаке но на лице уже печать — никто