Лев Никулин – Мёртвая зыбь (страница 21)
Якушевым, но бесследно исчез, не вернулся. Между тем в
Париже и Берлине в эмигрантских организациях заговорили о том, что в Москве есть монархическая группа, в которую входят видные спецы и бывшие штабные работники.
Однажды вечером Юрий Артамонов возвращался домой из кинематографа. Он продвигался в толпе, выходившей из кинотеатра, публика невольно давала дорогу статному, высокому человеку, презрительно щурившему глаза, роняющему сквозь зубы:
– Пардон…
Он долго не мог привыкнуть к штатской одежде.
Офицер чувствовался в его манере разговаривать, в походке и в жестах.
Артамонову было нестерпимо скучно в Ревеле, он до сих пор считал его русским губернским городом, а не столицей эстонского буржуазного государства. Все его раздражало, даже крепостные стены и башни, Вышгород, по-эстонски Тоомпеа, административный центр, узенькие улицы старого города, здание ратуши со шпилем и флюгером, изображающим воина с алебардой, герб города и купеческой гильдии – белый крест на красном поле. Эстонские буржуа, как крупное купечество во времена
Большой гильдии в пятнадцатом веке, считали себя хозяевами страны. И каково было это терпеть ему, Артамонову, офицеру гвардии его величества. Он и его друзья должны были заискивать перед новоиспечёнными министрами и генералитетом. Артамонов был уверен, что это ненадолго, что он ещё расплатится с этими господами за унижение. А
пока надо было терпеть и вести скучную переписку с
Берлином, Парижем, Варшавой, со штабом Врангеля, расквартированным в Сербии, с Высшим монархическим советом, с молодым и старым князьями Ширинскими-Шихматовыми, с Николаем Евгеньевичем Марковым, по прозвищу «Валяй, Марков», известным в прошлом скандалами в Государственной думе, членом Думы от
Курской губернии, пользующимся теперь влиянием при дворе «Верховного». Как и Щелгачев, Артамонов люто ненавидел «адвокатишек» маклаковых и милюковых, болтавших о какой-то конституции, сидевших все-таки в
Париже, а не в Ревеле.
В тот вечер Артамонов спешил домой. Он ожидал к себе Щелгачева, у которого были какие-то новости из
Стремске Карловцы от людей, близких к Врангелю. И когда хорошенькая горничная Эрна открыла Артамонову дверь и сказала, что его ожидает господин. Артамонов был уверен, что это Щелгачев. Но он увидел совершенно незнакомого ему человека. Тот поднялся навстречу, вертя в руках какой-то маленький конверт.
– С кем имею честь?
– Позвольте для начала вручить вам письмо Варвары
Николаевны… – сказал гость.
Артамонов машинально вскрыл конверт, пригласил гостя сесть и прочитал:
– Так… Стало быть, вы прямо из Москвы?
– Нет. Я ездил в Берлин по командировке, на обратном пути задержался на один день в Ревеле. Простите, явился в такой поздний час. Так удобнее для меня. Менее заметно.
– И вы возвращаетесь в Москву?
– Так точно.
– Значит, вы, как это у вас называется, «совслуж»?
– Да. Приходится служить.
– И вы рискнули посетить гидру контрреволюции?. Ну что ж, я вам благодарен за весть о тётушке Варваре Николаевне. Она пишет, что вы оказали ей услугу.
– Незначительную. У Варвары Николаевны были неприятности с домкомом. Ну, я их припугнул, только и всего.
– Значит, в Ревеле вы проездом… Где остановились?
– В гостинице «Золотой лев».
В передней послышался звонок. Артамонов извинился и вышел в переднюю. Раздались негромкие голоса, затем
Артамонов вернулся. С ним вошёл коренастый, невысокий блондин с седыми висками.
– Штабс-капитан Всеволод Иванович Щелгачев, –
представил его Артамонов, – при нем можете говорить все, решительно все.
– Что, собственно, вас интересует?
– Прежде всего, как там живётся в Москве? Вы давно оттуда?
– Пошла вторая неделя. Я, как изволил вам докладывать, сейчас из Берлина.
– О… Так вы совсем свежий гость, – сказал Щелгачев. –
Ну, как там в столице Совдепии?
– Подожди, Всеволод, – сказал Артамонов. – Такого гостя надо принять, как водилось у нас в прежнее время на
Руси. Пожалуйте в столовую, я распорядился. Ничего особенного, знаете, как мы здесь живём, по-походному.
– Не откажусь.
Щелгачев и Артамонов переглянулись, и все трое перешли в столовую. Стол был накрыт не по-походному.
Гостю налили большую рюмку. Чокнулись. Выпили по одной, по другой. Закусили ревельскими кильками.
Щелгачев спросил:
– Вы служили на военной службе, я полагаю? Или пошли по штатской?
– Я поручик. Служил в эту войну в запасном батальоне
Самогитского гренадерского полка.
– По этому случаю надо выпить. Армейские, кстати сказать, перепивали нас, гвардейцев. – И Артамонов снова налил гостю.
– Я, должен признаться, выпущен был из Александровского училища в шестнадцатом году, в запасной батальон. Так что в германскую почти не пришлось воевать.
Гонял запасных бородачей на плацу. Но зато в гражданскую повоевал. – И гость осушил рюмку.
Как-то незаметно перешли к воспоминаниям о походах, о марковской дивизии, о начальнике дивизии Блейше, которого доконала не пуля, а тифозная вошь, вспомнили Ростов-на-Дону, Харьков, Киев.
Веко у гостя дёргалось, и, видимо, не от вина.
– Это у меня память о контузии под Синельниковом…
А в Киеве хорошо пожили. Зимой, в девятнадцатом. Была одна рыженькая из шантана, Зиночка…
– Эге, этак, если перебирать рыженьких да черненьких, мы, пожалуй, с вами, поручик, окажемся свояками… –
смеялся Артамонов.
– В общем, пили, ели – веселились, посчитали – прослезились, – мрачно сказал Щелгачев. – А все-таки почему мы не дошли до Москвы?
– Антанта не поддержала, сволочь! – сказал гость.
– Немцев надо было, немцев…
– Видал я их на Украине, тоже, знаете ли, драпали от красных нах фатерланд. Что теперь говорить, надо было делать по-другому, по-умному.
Артамонов и Щелгачев переглянулись.
– А вот вы скажите, поручик, как же вы после всего докатились до «совслужа»? Интересно все-таки…