Лев Никулин – Мёртвая зыбь (страница 23)
Теперь следовало запастись терпением и ждать из Ревеля открытку с аистом.
18
Все, что произошло на собрании «семёрки» Стауница, обсуждалось у Артузова. Говорили о каждом члене «семёрки», и в особенности о Зое.
По-видимому, на неё влияет Игорь – личность отвратительная. Мне кажется – не будь его, девчонку можно переубедить.
Якушев. Я помню слова Феликса Эдмундовича. Он мне сказал: «Мы хотим не только карать, но и перевоспитывать людей…»
Александрович, оторвать её от этой компании. Попытайтесь. Что касается остальных, то мне кажется важным вот что: дайте им понять, что у вас есть возможность добыть деньги. Денег здесь никто не даёт, нэповские деляги побаиваются (вспомните, что говорил вам Градов). За границей только обещают, и то очень мало… Постарайтесь убедить Политсовет, что у вас есть возможности… Сошлитесь на людей, которые успели переправить свои миллионы за границу. Это придаст вам вес.
Александр Александрович поставит вопрос о созыве съезда в ограниченных размерах. Широкое представительство, мол, невозможно, на это нет средств, приезд большого количества людей с мест обратит на себя внимание…
Возможен приезд тридцати – сорока человек.
– Благодарю. – Якушев простился.
Уже дома, обдумывая все, что произошло с самого начала, вспоминая слова Артузова, Пилляра и Старова, Якушев понял, что они говорили с ним по-товарищески, не навязывали ему своих мнений. В вопросах, которые ему задавали о совещании, происходившем на Болоте, он не ощутил ни подозрительности, ни каких-либо ловушек.
Особенно тронуло Якушева то, что Дзержинский считал его своим боевым товарищем.
Феликс Эдмундович одобрил план, предложенный в тот же вечер Артузовым.
– Сколько лет этой девушке?
– Около семнадцати.
– Мерзавцы!. Кто её родители?
– Она сирота. Воспитывалась у родственников. Якушев будет с ней говорить.
– О ней надо позаботиться. Сделать человеком… Однако не следует думать, что все белые террористы будут похожи на неё. Скажите об этом Якушеву… Главная задача сейчас – проникновение в Высший монархический совет, командировка Якушева в Берлин. Предупредите, что там его ожидают… Он сам это увидит. Вот где настоящая школа убийц!
Якушев был на Тверской, когда Москва ответила гневной демонстрацией на убийство в Лозанне советского полпреда Вацлава Воровского. Убийство совпало с ультиматумом Керзона Советскому правительству. Почти весь день пробыл Александр Александрович на улице. Он переживал то же, что переживали сотни тысяч людей. Лорд
Керзон говорил с Советской страной так, словно это была английская колония. Неужели он верил в то, что угрозы и ультиматумы могут подействовать?
А народ пел:
Воровского убил белогвардеец Конради.
Якушев вспомнил слова Дзержинского о том, что
«Трест» с особым вниманием должен относиться к замыслам белогвардейцев о «терактах». Как был он прав!
Враги никого не щадят! И в сознании все больше нарастало возмущение. Это было возмущение советского человека –
гражданина.
19
Весной 1923 года Роман Бирк переживал трудное время. Он знал, что по всей Эстонии шли аресты его бывших товарищей, ушедших в подполье. Это вызывало двойное чувство: боль за тех, кого ожидал военно-полевой суд и, значит, расстрел, а затем – страх за себя.
Все чаще приходила мысль, что его положение в особняке эстонского посольства опасно. Если кто-нибудь из арестованных назовёт его, Бирку припишут шпионаж в пользу Советов, и тогда… ему угрожает военно-полевой суд. Но все эти чувства отходили на второй план, когда он видел, что в стенах посольства майор Лауриц, в сущности, выполнял работу английского разведчика. До сих пор Бирк стоял в стороне, ему не поручали секретных заданий, он занимался налаживанием добрых отношений с нэповскими коммерсантами и переводил на эстонский язык статьи из советских газет для отдела печати эстонского министерства иностранных дел. Но в конце апреля у Бирка произошла неожиданная и имевшая для него огромное значение встреча.
В ту весну был поздний ледоход. Роман Бирк решил отправиться на прогулку, посмотреть на вскрывшуюся
Москву-реку, говорили об опасности наводнения.
В этот день у Бирка произошло столкновение с советником посольства. Подражая дипломатам великих держав, он требовал чинопочитания и всячески подчёркивал разницу между собой и каким-то атташе по делам печати.
Бирка это возмущало. Он ещё не забыл простые товарищеские отношения между старшими и младшими командирами в Красной Армии. К командующему армией он обращался: «Товарищ командарм!» – и знал, что перед ним действительно товарищ. Они делили горе и радость, между ними были подлинно товарищеские отношения, хотя у командарма больше знаний и опыта. А тут, в стенах миссии, какой-то нажившийся на войне невежественный и зазнавшийся чиновник помыкал Бирком, и это надо было терпеть. Бирк старался не попадаться на глаза послу, советнику и изобретал неотложные дела, мнимые деловые свидания и бесцельно бродил по Москве.
На крышах ещё лежал смёрзшийся снег, но мостовые и тротуары от него почти очистились, видны были зияющие выбоины, краска на фасадах домов облезла, и Москва выглядела грустно. Бирк видел усилия города подновить дома
– кое-где они были обнесены лесами, – на Петровке чинили мостовую. Люди после тяжёлой зимы повеселели, на бульварах, там, где посуше, звенел детский смех, слышались молодые голоса – девушки в красных платочках и юноши толпились за оградой университета на Моховой.
Молодые люди ещё донашивали студенческие тужурки.
Впрочем, ни тужурок, ни фуражек почти не было видно, это было новое студенчество – рабфаковцы: рабочие, крестьяне, подобно Ломоносову пришедшие в Москву за наукой. Но теперь таких юношей были сотни, тысячи.
В таких размышлениях Бирк не заметил, как дошёл по
Ленивке до старого Каменного моста, который тогда назывался Большим Каменным, хотя был не большим и не каменным, а железным на каменных быках. На мосту, у перил, стояли люди, любовавшиеся ледоходом. Было что-то радующее в прибывающей воде, в том, как лёд разбивался о прикрывающие каменные опоры моста деревянные выступы. Разбиваясь, перевёрнутые на бок льдины неслись по течению, и казалось, что это плавники гигантских рыб. Обычно мелководная в те времена, Москва-река теперь казалась большой, глубоководной и грозила наводнением. Но это не смущало москвичей. Они радовались приходу весны: ледоход до некоторой степени символизировал пробудившиеся силы страны.
Бирк стоял на мосту, смотрел на плывшие льдины и сначала не заметил, как позади остановился автомобиль.
Хлопнула дверца, и какой-то военный быстрыми шагами подошёл к перилам, остановился рядом, посмотрел на реку и, рассеянно взглянув на Бирка, воскликнул:
– Роман? Ты!
– Август Иванович!
– Вот встреча! – улыбаясь, заговорил военный. – Куда ты пропал? Где ты, что ты?. Погоди… У меня час свободного времени, потолкуем.
Он подошёл к автомобилю, что-то сказал шофёру и вернулся.
– Где бы нам поговорить? Какой ты франт, Роман! – Он взял Бирка под руку, и они пошли к Александровскому саду. Бирк все ещё не находил слов, он только в растерянности повторял: «Август Иванович».
Да, это был его командарм, Август Иванович Корк.
– Ну, как живёшь, Роман? – спрашивал Корк. – Я, признаться, думал, что тебя нет на свете. В те времена попасть в лапы белых – верная смерть. Да и теперь не легче…
Мы знаем, какая судьба ждёт заключённых, наших товарищей в тюрьмах буржуазной Эстонии. Рад, что ты жив.
Бирк смущённо улыбался. Они сели на скамью. В
Александровском саду было ещё сыро и потому пустынно.
– Я много слышал о вас, Август Иванович. Вы – герой, штурмовали Перекоп…
– Было… Теперь – мир, однако работы много, я все ещё в армии. Ну, а как твоя жизнь, женат? Есть дети? – Он ласково смотрел на Бирка сквозь пенсне. – Приятно встретить боевого товарища. Помнишь, что мы с тобой пережили… День провозглашения Эстонской трудовой коммуны… Правда, в Тарту она существовала только двадцать пять дней, а в Нарве – пятьдесят. Все-таки, если бы не интервенты, не белогвардейцы, не шведские и датские добровольцы, мы бы устояли. Мы хорошо дрались…