Лев Наумов – Гипотеза Дедала (страница 33)

Говорить о нем с деревенскими было почти невозможно. В большинстве случаев отвечать на мои вопросы они отказывались, хотя сами активно задавали свои. Казалось, что едва ли не каждый встречный был бы рад что-то о нем узнать, но никто не хотел рассказывать.

По крупицам, по мизерным каплям я все-таки собрал некоторые сведения о загадочном сеятеле-пахаре-вознице. Для этого пришлось предаваться с местными мужиками ночным возлияниям – водка развязывала им язык. Женщинам же я частенько предлагал свою помощь по хозяйству – когда руки заняты, они тоже меньше контролировали речь и могли взболтнуть то, что удержали бы в себе при иных обстоятельствах. Чем больше мне становилось известно об этом ночном страннике, тем сильнее он меня занимал.

Вскоре я наконец закончил свои служебные дела во всех окрестных деревнях, однако, вместо того чтобы уехать, отправил в город депешу о том, что «вынужден» задержаться. Слава богу, в силу моей должности никто не мог потребовать от меня объяснений о том, в чем, собственно, состоит эта нужда.

Еще несколько недель понадобилось мне, чтобы собрать некую цельную историю этого человека. Впрочем, человек ли он, я уже не был уверен. Но как еще следует называть персонажа легенд, в существовании которого не принято сомневаться и которого можно случайно встретить, возвращаясь по ночному лесу?

Деревенские верят, будто по земле ездит множество подобных странников на телегах. Эта вера крепнет с годами, хотя живых свидетелей – тех, кто встречался с ними лично, – я так и не нашел. Видевшие возниц-сеятелей-пахарей воочию были такими же героями преданий, как и сами странники.

Стало ясно, почему тот случай, когда я появился в деревне на его телеге, выходил из ряда вон и привлек такое внимание. Многие твердили, будто заметили нас тогда краем глаза. Пошла молва о том, что случилось чудо, а я – едва ли не избранный. Вероятнее всего, большинство, если не вообще все «свидетели», выдавали желаемое за действительное или просто привирали. Увидеть нас было невозможно – темно, хоть глаз выколи. С другой стороны, слухи же отчего-то поползли… До сих пор не возьму в толк, как это произошло.

Загадочные старики – а мой возница и правда, как я теперь припоминаю, был немолод – известны в первую очередь именно как сеятели. По легендам, они действительно иногда пашут землю, но уж это чистой воды поверье. За пахотой путников увидеть невозможно, это – таинство! Парадоксальность их образа состоит в том, что перед всеми, кому посчастливилось их встретить, они неизменно представали в виде едущих порожняком возниц. В то же самое время основное занятие и главная цель странников состоит в посеве. Каждый из них живет для того, чтобы вложить в землю лишь одно зерно. Причем сделать это он должен в единственном, предназначенном только для его зерна месте. Такое ремесло. Именно для этого служит телега, конструкция которой показалась мне странной и не функциональной.

Зерно лежит в том самом ящике, представляющем собой ее корпус. Как я уже сказал, по сути дела она и есть ящик, ведь другого предназначения у повозки нет. В днище имеется маленькое отверстие, как раз под размер и форму зерна. Отверстие сделано таким образом, что семя провалится в него лишь в единственном редчайшем случае. В этом и состоит жизнь старика – он ездит по земле, по самым колдобинам и буеракам, трясет свою телегу почем зря, чтобы зерно каталось по дну и рано или поздно – в результате совпадения множества случайностей – выпало через назначенную только ему дыру в том самом предначертанном месте.

Иногда странники подбирают попутчиков. Им нетрудно оказать сию малую любезность. Кроме того, это ни на мгновение не отвлекает их от основного дела, в котором временные спутники не могут ни помочь, ни помешать.

Люди верят, будто старики возят свои телеги много лет, не зная, при них ли еще семя или оно уже легло в почву, а может быть, даже успело дать робкий росток или крепкий стебель. Возницам, как и всем остальным, не суждено узнать, напрасна ли все еще их жизнь или они уже давно выполнили свое предназначение. Странники обречены править телегу дальше, давая зерну больше шансов наполнить бытие сеятеля смыслом. Потому неугомонные возницы и ездят по земле до самого последнего вздоха.

Рассказы местных меня не устроили, уж слишком путанны и сбивчивы они были. Полной картины не складывалось. Откуда эти старики? Кто и когда вверяет им телеги? Кто изготавливает ящики? Кто делает уникальное отверстие в днище? Кто чинит повозки? Как проходит детство, юность и зрелость будущих странников? Как обрывается их жизнь? Кто их хоронит и где? Что происходит с телегой после смерти возницы? Является ли наша встреча с одним из них знаком чего-то особенного?

Разумеется, я хотел получить ответы на эти и многие другие вопросы. Но у кого? Мне бы только еще разок встретить кого-то из этих странников! Да хоть того же самого!.. Впрочем, особое беспокойство мне доставляла вот еще какая мысль: почему люди решили, что меня подвозил именно один из этих загадочных сеятелей? Как они могут это утверждать, когда даже я сам не уверен?

Выход был только один – искать своего старика. Не имея более специальных вечерних дел, перетекающих в ночные прогулки, я стал будто бы призывать его, непрерывно блуждая по лесу днями и ночами напролет. Несколько раз он мерещился мне вдалеке, как тогда, на другом берегу реки. Всякий раз зрение обманывало, выдавая за него других возниц.

Чем больше я думал о нем, чем дольше искал, тем пуще волновали меня вопросы о его происхождении, но в то же время тем сильнее прорастала и крепла во мне неколебимая уверенность, что более нам не доведется встретиться никогда. Странно, но невзирая на все это я был готов отказаться от своих вопросов, дать обещание и рта не открыть при встрече, лишь бы проехаться с ним еще раз, пусть все так же молча. Лишь бы вновь увидеть ящик и найти в нем крохотную щель. Лишь бы заглянуть в нее или, прислушавшись, определить, на месте ли зерно. Больше всего я хотел узнать, как мое присутствие на телеге, которым по законам физики и вопреки поверьям непозволительно было пренебрегать, повлияло на то, где и когда оно ляжет в землю.

Мастерство

Кузнец, о чьем мастерстве шла давняя и заслуженная слава, сидел понурый за кухонным столом, на котором были разложены многочисленные рисунки, присланные заказчиком. Имелись точные технические чертежи отдельных деталей и искусные художественные наброски. По всей видимости, сделавшему их художнику не существующий до поры меч представлялся завораживающе прекрасным. Кузнец оценил мастерство живописца и даже отчасти разделял его восторг. Рядом лежали присланные мешочки с золотом – весьма щедрая плата. Деньгами, правда, надлежало еще многократно поделиться с другими участниками процесса, а отдельная, впрочем, довольно малая толика пойдет на убранство рукояти. Но все равно, труд кузнеца заказчик оплатил с лихвой.

Меч был красивый, но странный. Клинок – широкий, изогнутый. Казалось, в нем больше от индийского двулезвийного тулвара или турецкого ятагана, чем от традиционного европейского холодного оружия. В то же время он напоминал некоторые неклассические виды, такие как итальянская чинкуэда или английский фальшион. При этом ни одним, ни другим, ни третьим, ни четвертым заказанный меч не являлся. Кузнец мог сказать это наверняка, поскольку ему, признанному саксонскому мастеру, неоднократно доводилось изготавливать каждый из них. Не по одному разу он выковал все мыслимые разновидности колюще-режущего оружия. Его клинками люди убивали друг друга в самых удаленных уголках мира. Эпоха Крестовых походов – благодатное время для такого ремесла.

Присланные рисунки были настолько подробны, что не оставляли пространства для маневра ни кузнецу, ни литейщику, ни даже ювелиру. Детально было изображено все, в том числе и украшения, инкрустация, выгравированные рисунки, фигурная ковка… Это не огорчало, напротив, вызывало радость и любопытство. Опытный мастер, он не был еще стариком, но, работая сызмальства, выполнил такое количество заказов, что вот уже много лет ни одному из них не удавалось кузнеца не только удивить, но даже заинтересовать. Этот же меч буквально завораживал. Молотобоец живо представлял его себе прямо сейчас. Будто видел! Более того, он смотрел на несуществующий клинок горящими глазами, с давно забытым азартом юности. Да, для изготовления такого оружия придется работать с лучшими из лучших.

Заказ прибыл издалека, его привез один торговец. Вообще эту братию кузнец недолюбливал. Даже более того, простой человек, привыкший к тяжелому труду, он презирал каждого из «доходяг». Мастер был убежден, что такая вокабула, образованная, по его ошибочному мнению, от слова «доход», удачно описывает их гнилую сущность. Купцы ничего не создают сами, а на перепродаже наживают больше, чем добрые честные люди. Плод их труда – не металл, не клинок, не сукно, не хлеб, а только доход, который они кладут в свой, и только свой карман! Все торгаши на свете сливались для мастера в единую зловонную массу, он не водил с ними знакомств и не различал, а потому не узнал и человека, явившегося утром с рисунками и мешочком золота, хотя они уже встречались. Более того, этот купец кузнеца попросту ненавидел.